— Иногда я ночую здесь, когда работаю допоздна и нет смысла возвращаться домой в Мираколи. Я спала, когда эти мужланы ворвались сюда.
— Значит, это правда, что пожар был устроен преднамеренно?
— Если считать, что они преднамеренно взломали мою дверь, преднамеренно связали меня, преднамеренно облили мои картины маслом и преднамеренно поднесли к ним горящую свечу, то да.
— И вам известно, кто это был и кто послал их?
— Неизвестные люди в штанах в обтяжку и масках. — Язык у нее уже заплетался, но в голосе явственно прозвучал сарказм. — Никаких особых примет. Они воображали, или, по крайней мере, их
— Но вам удалось освободиться?
— Я привыкла работать руками. Я ловка и сообразительна. После того как эти мужланы ушли, я выпуталась из веревок.
— Тогда как же вы обгорели?
— Я ушла не сразу.
— А почему?
— Мне нужно было спасать людей. — Она кивнула на портреты и карандашные наброски, развешанные по стенам. На некоторых до сих пор были видны черные подпалины.
— Вместо собственной жизни вы спасали картины?
— Несколько картин мне удалось спасти. Но я задержалась слишком надолго. Я как раз пыталась сберечь лорда Понсонби для его супруги. У него был рак, а жена об этом не знала. Портрет должен был составить ей компанию после его смерти.
Удивление при виде такого сострадания, должно быть, отразилось на моем лице. Она проворчала:
— Я знаю, о чем вы думаете. И вы правы. Я не милая и добрая. Я мечтаю о мести.
Тут я сделал первый надрез, и она скорее вздохнула, а не закричала. Я провел скальпелем по синдактилии, разделяя ее на две части, до самой развилки пальцев. Кровь тоненькой струйкой потекла в миску, которую я заранее поставил на стол. Сесилия Корнаро взглянула на нее и пробормотала:
— Должно быть, во мне живут настоящие кошенилевые[168] тли — смотрите, какой цвет. Вот что я называю настоящим
А потом она упала в обморок.