— Это так любезно с вашей стороны! — рассыпалась в благодарностях Мари в ответ на предложение секретарши. — Моя подруга тоже будет в восторге!.. Минуточку, вы сказали — Кэтрин?

— Да, Кэтрин Стейплс. У нас другой нет, я-то знаю.

— Я в этом не сомневаюсь, но знакомую моей подруги зовут Кристина… О Боже, что со мной сегодня творится!.. Вы были так добры ко мне! Но я не стану больше надоедать вам и отнимать у вас ваше драгоценное время!

— Очень приятно было пообщаться с вами, милочка! Вы напоминаете мне одного из тех простаков, которые, оказавшись в этих краях, сначала радуются, думая, что купили по дешевке фирменные часики, а когда те быстренько встают, выясняют у часовщика, что весь их механизм состоит из пары скрученных резинок и небольшого маятника. — Секретарша посмотрела выразительно на эрзац-сумку с нашлепкой под фирменную. — О-хо-хо!

— В чем дело?

— Ничего-ничего! Удачи вам в ваших телефонных переговорах!

Мари прождала какое-то время в вестибюле Дома Азии, но затем, опасаясь привлечь к себе излишнее внимание, вышла и около часа прогуливалась взад-вперед по многолюдной улице неподалеку от входа в здание. Было около полудня, но Мари удивилась бы, побеспокойся Кэтрин о ленче, хотя для нее самой обед был бы так кстати!

Чувство голода, однако, не мешало ей предаваться несбыточной, как сознавала она сама, мечте, об осуществлении которой Мари готова была молить на коленях, если бы знала, к кому обратиться. Здесь, на этой самой улице, мог появиться в любую минуту и Дэвид, — впрочем, нет, не Дэвид, а Джейсон Борн, причем неизвестно, в каком облике. Перевоплотившись в Борна, ее супруг мог сделаться и гораздо более хитрым, чем Дэвид. Она видела в Париже, сколь изобретателен и находчив Джейсон, ибо жил он в особом, полном опасностей мире, в котором малейшая оплошность могла обойтись слишком дорого. Каждый шаг, который он замышлял, предварительно многократно просчитывался. «А что, если я?.. А что, если он?..» Там, где царили насилие и жестокость, интеллект играл куда большую роль, чем это могли представить себе выступающие против всякого насилия интеллектуалы. Сами они со своими мозгами сразу бы потерпели фиаско в том мире, который по причине их скудоумия и неспособности к глубокому анализу квалифицировался ими исключительно как варварский и где досужие философствования не стоили и ломаного гроша.

Почему она задумалась сейчас об этом? Да потому, что совсем недавно и она принадлежала к этой публике, как, кстати, и Дэвид. Они свято верили в непогрешимость формулы «cogito, ergo sum»[77], и все вокруг казалось таким светлым и понятным! Но теперь они отброшены назад, и им предстояло во что бы то ни стало выстоять в жестокой борьбе за существование и найти друг друга.