— Если двинешься — задохнешься, — произнес чуть слышно Борн, вставая на ноги.

Подбежав бесшумно к стене ангара, Джейсон подкрался к углу сооружения и выглянул из-за него. Часовой застыл на месте. Джейсон понял: он мочится. Все было вполне естественно, довольно удачно для Борна. Он отступил на шаг от стены, нащупал точку опоры для правой ноги и, выставив вперед руку, совершил резкий бросок, позволивший ему со всей силы ударить часового согнутой ногой в основание позвоночника. Солдат свалился без сознания. Джейсон оттащил его к углу ангара и уже оттуда — к боявшемуся пошевелиться убийце.

— Ты мне начинаешь нравиться, майор, — произнес Борн, опять хватая его за волосы и снимая путы с шеи. Обмотанная вокруг горла «удавка» Не могла задушить самозванца: в этом отношении она мало чем отличалась от обычной бельевой веревки, просто наброшенной на шею. Поскольку же коммандос не заметил этого, Борн заключил: его пленник не обладает пространственным воображением, не чувствует отдельных тонкостей, и только услышанная им угроза убить его что-то значит для него. Данное обстоятельство стоило иметь в виду.

— Вставай! — приказал Джейсон.

Убийца повиновался, заглатывая воздух широко открытым ртом. Глаза его пылали яростью, во взгляде сквозила ненависть.

— Вспомни об Эхе, — заметил Борн, отвечая ему таким же взглядом. — Извини, я имею в виду д’Анжу. Человека, который вернул тебе жизнь… Жизнь — всегда жизнь, но ты потом отнял ее у него, у создавшего тебя Пигмалиона, дружок… А теперь будь добр выслушать меня, и выслушать внимательно. Хочешь, чтобы я снял веревку?

— Угу! — пробормотал убийца, кивая в знак согласия. Его глаза смотрели уже не с ненавистью, а с мольбой.

— А хочешь, чтобы я освободил твои пальцы?

— Угу! Угу!

— Ты не герой герильи[181], а лишь горилла, — скаламбурил Джейсон, вытаскивая автоматический пистолет из-за пояса. — Но, как любили мы повторять в былые времена, когда тебя еще не было на сцене, прежде всего необходимо обговорить условия. Как ты понимаешь, либо мы выберемся отсюда живыми, либо бесследно исчезнем навеки, препоручив наши бренные останки погребальному огню китайцев. В последнем случае у нас не будет ни прошлого, ни настоящего… И конечно же никто не вспомнит о наших славных свершениях во благо общества… О, я вижу, тебя не радуют мои речи! Действительно, прошу прощения, я, кажется, отклонился от основной темы.

— Угу!

— О’кей, продолжим разговор, коль скоро ты настаиваешь на том. Естественно, оружия я тебе не дам. Ну, а если вдруг попытаешься все же схватить мой пистолет, я наверняка опережу тебя, и тогда ты — труп. Но если ты будешь вести себя хорошо, то у нас появится шанс — именно шанс, не более того, — выбраться отсюда. И вот что еще я хочу тебе сказать, мистер лже-Борн: кто бы ни был твой клиент, я не позволю тебе жить дольше, чем он позволит это мне. Понятно? Зарубил? Capisce?[182]