Я невольно хмыкнул и постарался выкинуть из головы эти нерадостные мысли.
Приглушенно — я всегда на ночь уменьшаю громкость — зазвонил телефон. Я посмотрел на часы: без двадцати час ночи. Кто еще, кроме любимой внучки, мог набраться наглости и позвонить мне в столь поздний час?
Я взял трубку. Естественно, это была Станислава.
— Не спишь, дед? — бодро осведомилась она.
— Не сплю, — подтвердил я. — А ты почему полуночничаешь?
Но, вместо того чтобы ответить ясно и правдиво, она принялась хныкать и жаловаться на мать, на духоту и бессонницу. Так она мямлила, пока я не прервал ее:
— Хватить ныть. Что ты хотела мне сообщить?
Она помолчала и уже другим голосом, в котором слышалась с трудом сдерживаемая злость, сказала:
— Ты видел, что в поселке делается?
— Видел.
— Все как рехнулись — бегут сломя голову в Москву.
— Каждый имеет право выбора, — возразил я.
— Они тоже решили смыться, — заявила моя внучка.
«Они» означало: мой сын и невестка. Ну что ж, это не было таким уж плохим решением проблемы. Наверное, так будет даже лучше — уедут от греха подальше, пока все не встанет на свои места.
Так я и сказал Станиславе.
— Но они хотят и меня с собой в Москву забрать! А я не собираюсь бросать тебя здесь одного. Пусть и не надеются! Я уже совершеннолетняя и сама могу за себя отвечать! — заявила моя внучка. И снова затараторила про то, что ни за что без меня не уедет в город.
Все это, конечно, приятно — трогательная забота о старом немощном человеке, но в конце концов я отнюдь не беспомощен и в случае чего сумею сам за себя постоять. О чем и напомнил Станиславе, прервав ее на полуслове.
Мы еще минут пять попикировались, прежде чем она успокоилась и мы попрощались. Но она взяла с меня слово, что завтра я поговорю с ее родителями. И постараюсь их уговорить оставить ее со мной.
Чего, честно говоря, делать мне совсем не хотелось.
Я повесил трубку и снова взялся за дневник. Но читал не более минуты. Я так и замер с дневником в руках, уловив некое непонятное движение воздуха. Словно он коротко всколыхнулся и тут же снова застыл.