– Откуда такая информация?

– Сергей Петрович. – Лев Ильич укоризненно качал головой. – Я не выдаю источники даже своим клиентам, не то что их сыновьям, иначе бы не дожил до седин. Память о старой дружбе вынудила меня прийти с визитом, но не требуйте слишком многого. Я намекнул, кто вас продал, могу сказать – кому.

– Кому? – Ежов сел, наконец-то, на стул.

– Одному из соперников по предвыборной борьбе, которого поддерживает одна радикальная партия, якобы патриоты, денег у них мало, а злости много, поэтому не гнушаются грязных приемчиков. Выборы не есть борьба кандидатов, выборы – борьба будущих режимов. И знаете, не хочется проснуться однажды в стране, где правят бал молодчики в мундирах. Компромат на вас очень серьезный. Как известно, кто предупрежден – тот вооружен. Я просто исполняю долг.

– Если есть компромат, почему они не воспользовались во время кампании?

– Помилуйте. Не в обиду вам будет сказано, Сергей Петрович, но вы просто ангел, младенец. Я имею в виду политику, а не ваш весьма мужественный образ, который вызывает уважение. Если вас устранить до выборов, то они оказали бы услугу другому кандидату, но никак не своему ставленнику, для этого у них слабы позиции, он все равно не пройдет. Да и что такое – разоблачить кандидата, одного из многих? Выстрел по воробьям, скандал не получится. А вот когда вы станете депутатом, другое дело. Тут уж извините, полетят перышки. Они подключат прессу, которая ищет сенсаций, ныне гласность, обольют вас дегтем, вываляют в тех перьях и подожгут фитиль. Хлеба и зрелищ, ничто в этом мире не меняется. Хлеба они дать не могут, а вот на зрелище да, тут очки заработают, и не только очки…

В гостиную вернулась Пума, она уже переоделась в весеннее платье, с двумя бокалами и бутылкой шампанского в ведерке, поставила поднос на журнальный столик.

– Спасибо, уважили больного человека, – Лев Ильич от предвкушаемого удовольствия даже крякнул.

– А ты? – спросил Ежов невесту.

– Мне некогда, извините, – Пума с некоторой тревогой кивнула гостю и удалилась. После того, как шампанское было налито в бокалы, разговор продолжился.

– Вы хорошо знали моего отца. Я правильно понял?

– Как выяснилось, не очень-то хорошо. Мы проработали почти 25 лет, четверть века. Срок большой, сейчас столько не дают. Если бы знал хорошо, то смирил бы свою гордыню, и не допустил его до позора. Смерть в общественном туалете, пусть в Москве, не интеллигентно, дурной вкус. Разумеется, я был в курсе не публичных аспектов его деятельности, но от опасных поступков уберечь, как видите, не смог, в чем себя сегодня укоряю. Сколько раз он мне говорил: Лева, не пей, ты кончишь в сортире! Накаркал Петр Тимофеевич на свою голову. И кто, скажите, из нас прав?