— Отличная идея, — ответил Ортигоса. Его все еще трясло.

* * *

Они проскользнули под наполовину закрытые рольставни какого-то бара. Почти все освещение в зале было выключено, перевернутые стулья водружены на столы. За стойкой мужчина средних лет смотрел бокс по телевизору и время от времени наполнял стаканы двух бодро прикладывавшихся к алкоголю посетителей и еще одного парня, явно страдавшего игровой зависимостью: тот скармливал монеты автомату все то время, что лейтенант с писателем пробыли в заведении.

Мануэль и Ногейра сделали по паре глотков у стойки, затем гвардеец указал на столик в глубине зала, рядом с дверью в туалет. В том углу сильно пахло хлоркой. Писатель начал пьянеть. Пульсирующая боль в руке несколько стихла, но кисть сильно опухла. Лейтенант с каждым глотком становился все спокойнее.

— Очень сожалею о том, что произошло, — сказал он официальным тоном.

Ортигоса в смятении поглядел на спутника:

— Ты про то, что случилось на улице?

— Да.

Мануэль покачал головой:

— Ты в этом не виноват.

— Виноват. Как и все, кто рассуждает так же, как те ублюдки.

Писатель серьезно кивнул:

— Зато теперь ты понял.

— Мне жаль, — снова повторил гвардеец. — Уж не знаю, почему я так думал. Как-то само собой вышло, — с видом философа пояснил он.

— Ты пьян, — улыбнулся Ортигоса.

Лейтенант нахмурился и выставил вперед палец, указывая им на Мануэля.

— Да, я немного принял, но осознаю, что говорю. Я ошибся в тебе. А когда совершаешь промах, самое меньшее, что можно сделать, — это признать его.

Писатель серьезно смотрел на гвардейца, размышляя, насколько искренне тот говорит.

— Я правда не знаю, почему так получилось. У меня нет причин ненавидеть педиков.

— Гомосексуалов, — поправил лейтенанта Ортигоса.