Она не шевелилась.

— Ты все еще не понимаешь, в чем тут дело, Алексис, — мягко проговорила она.

— Но разве вам не стыдно? — спросила я. — Из-за вас умерла Сюзетт Скаласки! Зато вы теперь водите «Мерседес». Мои поздравления!

Она вдруг рассмеялась коротким, хриплым смешком.

— Могу заверить тебя, что Сюзетт умерла не для того, чтобы у меня появилась роскошная машина.

— А для чего же тогда?

Фаррин наконец-то отвлеклась от своего снимка.

— Послушай меня. Послушай очень внимательно. Да-да, я слушала. Еще как.

— Сюзетт пожертвовала собой, потому что она этого хотела.

От этих слов мне стало физически плохо, как будто меня ударили в живот.

— Алексис, вот уже тысячи лет люди бросаются под стрелы и пушечные залпы, чтобы какой-нибудь король мог присвоить себе еще пару миллионов гектаров земли и нажиться на налогах.

— Но это не значит, что так должно быть.

— Когда Сюзетт отдала свою жизнь, она сделала это ради высшей цели. Подруги Сюзетт стали сенаторами, выиграли премии Оскар…

— И Пулицеровские тоже? — перебила ее я.

Она кивнула.

— А еще сделали невероятные открытия в медицине, создали бессмертные скульптуры. Каждым прожитым днем, всем, что мы делаем, мы платим дань памяти ее жертве.

— Хорошо, пусть так, но что она сама получила от этого?

— Ты когда-нибудь жертвовала чем-нибудь ради того, кого любишь? — спросила она. — Отдавала что-то важное, чтобы дать жизнь чему-то другому, еще более важному?

— Не знаю, — протянула я.