– Мне нравится эта песня, – сказала она голосом, который звучал у него в голове.

Мужчина снова запел из коробки ту же грустную трель.

Тревис убрал ноги со стола и опустил свой стул на все четыре ножки.

Она зажала подол платья между пальцами и начала раскачиваться. Затем закрыла глаза и запрокинула голову, обнажив длинную белую шею. Старая песня пронизывает ее, подумал Тревис, медленно, будто раскаленный провод. Он заметил у нее белый шрам, тонкий как лезвие, в том месте, где шея соединялась с плечом. На ней висел золотой медальон с овальной застежкой, из тех, в которые вставляются фото. Он сверкал в скудном свете бара. Темно-красные цветы на ее платье ниспадали с талии, будто…

красная, на рубашке старика, красная, на сиденье

…кровь.

Ее губы, легчайшего розового оттенка, шевелились, произнося слова песни, но никаких звуков она не издавала.

Какая у нее бледная кожа.

Его сердце забилось быстрее.

Она, покачиваясь, двинулась к нему. Ее красные кожаные ковбойки скребли по бетону.

Он скользнул правой рукой к пряжке кожаного ремня, провел большим пальцем по орлу – сначала по расправленным крыльям, потом по острым кривым когтям.

«Тревис».

Она распростерла руки, будто изображая распустившийся цветок, и скользнула ему на колено. Она устроилась на нем и дотронулась кончиками пальцев до его щеки прежде, чем он успел понять, что происходит, а почувствовав ее прикосновение – вздрогнул от холода ее пальцев.

Он потянулся рукой к ножу, который носил на бедре. Тот был боевой, в кожаных ножнах и с грубой рукоятью из железного дерева в форме орлиной головы, вырезанной под стать пряжке.

Она улыбнулась и сдвинула его черную шляпу повыше на макушку. Провела пальцами вниз от линии волос и вдоль кривого носа, задержалась на губах. Чувство от ее прикосновения было как от пробующего добычу змеиного языка.

Он сжал нож чуть сильнее.

Она обхватила его руку ладонью и надавила ему на запястье, будто меряя пульс, и слегка покрутила пальцы, будто подбирая шифр.

Разряд пронзил его, словно он тронул рукой электрическое ограждение. Он дернулся и опрокинул пиво – оно вылилось и растеклось по полу. Зрение застлали красные пятна, как если бы он посмотрел на солнце. Затем все побелело. Точно упал занавес, тонкая оболочка, сквозь которую мир выглядел тусклым, как пар после дождя, поднимающийся над горячей дорогой, или как его собственное дыхание, от которого запотевает лобовое стекло. Но в следующий миг все вернулось – так же резко, как исчезло. Только теперь он чувствовал себя медлительным и отупелым, будто не был больше собой.