И тут я оказалась под ним и посмотрела в его лицо. Даже безумным, даже в раздрае, он всё ещё был прекрасен. Лучшая маска в мире. Парень, у которого было всё, которого никто не станет подозревать. Я задышала быстрее и закашлялась, вдохнув дым. Когда Минт стал этим другим человеком – на старшем курсе? На третьем? Было ли это, этот страшный потенциал, всегда внутри него? Следовало бы мне заметить на первом курсе, в тот день, когда мы сидели на его кровати, соприкасаясь коленями, и он рассказал мне о том, что сделал со своим отцом и как хорошо ему от этого было? Или даже раньше, в день, когда он потерял контроль из-за рисунка на платформе?

Он показывал мне кусочки того, чем был на самом деле. Но вместо того, чтобы отшатнуться, я потянулась к нему. Потому что это Минт. Принц Дюкета.

Я снова закашлялась, а Минт всё это время возвышался надо мной, опускаясь всё ближе. Почему я не сопротивляюсь? Какую власть он надо мной имеет, каким заклинанием удерживает меня в этом рабстве, даже сейчас?

– Почему? – выдавила я, проталкивая это слово мимо боли в горле.

Минт проигнорировал мой вопрос; его глаза скользнули по моей шее, моим губам, моим щекам.

– Ты знаешь, мой отец пытался себя убить. В неделю бала влюблённых. Я никогда до сих пор никому не говорил.

«Опасность, убегай». Я попыталась перекатиться на бок, но он поймал меня за горло своей огромной рукой и болезненно сдавил. Я забилась, пытаясь дышать; мои руки и ноги были скользкими от пота из-за огня. Минт крепко меня держал.

– Он подвёл всех, поэтому решил поступить как трус. Но я – не он. Я исправляю свои ошибки. – Его слова не шокировали меня, а прозвучали до боли знакомыми. И я осознала: наши отцы были похожи. Они шли по похожим дорогам, и всё это время мы с Минтом скрывали это друг от друга. Всплыл мой шёпот, десять лет назад: «Я думаю, я тоже ненавижу своего отца». Может быть, мы – одинаковые. Минт и Джессика – две стороны одной монеты.

Минт сдавил мою шею, и я почувствовала, как сокращаются мои дыхательные пути. Перед глазами была красная пелена; весь мир сократился до одной-единственной отчаянной потребности: в воздухе.

Он наклонился ко мне, прижал губы к моему уху, как любовник – как он уже делал тысячи раз – и прошептал:

– Ты – ужасный человек. Я хочу, чтобы ты умерла, зная это.

А потом он воткнул зазубренный осколок мне в бок.

Боль. Она была как электрический шок, как удар молнии; жжение тысячи умирающих нервных окончаний. Я дёрнулась под его рукой; мир сокращался: густеющий дым, его твёрдый захват, боль – боль сильнее, чем я когда-либо знала.