«Пожалуй, так будет идеально…»

Криденс вновь улыбнулась, представив лицо Вербина, когда она изложит ему свой план, и то, как он начнёт отнекиваться, а в следующее мгновение вздрогнула. И даже тихонько ойкнула.

И остановилась.

Она ходила здешними дворами и переулками сотни раз, и зимой, и летом, машинально, «не просыпаясь», совершала нужные повороты, узнавала стоящие автомобили, иногда здоровалась с людьми, которых встречала неоднократно, – даже не зная, как их зовут, и никогда…

Никогда не встречала в Самотёчных дворах бездомных собак.

А сейчас увидела целую стаю в пять или шесть голов – в темноте девушка не сумела их пересчитать. Да и не собиралась пересчитывать, поскольку всё её внимание сконцентрировалось на вожаке – очень крупном и очень лохматом чёрном псе.

«Чёрный… Не может быть!»

Вожак тихонько зарычал.

«Не показывать страх. Главное – не показывать свой страх!»

Но как не показывать, если тёплой летней ночью становится очень холодно? Так холодно, словно внутренности сначала залили «заморозкой», а затем вычерпали детским совком? А собаки чуют. Стоят неподвижно, ожидая приказа вожака, и чуют. Собаки знают, что попавшийся им человек боится, но ещё не знают, что будут с ним делать.

Собаки ждут.

«Нельзя бежать!»

Конечно, нельзя. Собака быстрее человека – догонит и вцепится. Бежать бессмысленно, но как это объяснить паникующей себе? Как доказать дрожащим ногам, что ни в коем случае нельзя срываться с места? Как оставаться спокойной?

Криденс всхлипнула.

Вожак сделал шаг вперёд и зарычал. Большой чёрный вожак.

А вслед за ним – поняв, что нужно делать, – зарычала стая. Не громко. Злобно.

И остальные псы начали приближаться.

«Бежать нельзя!»

Но как прислушаться к разуму, когда трясёт так, что вот-вот вывернет наизнанку? Когда с трудом сдерживаешь крик. Когда хладнокровие улетучивается под напором одной-единственной мысли: «Они меня порвут!»

Рычание всё ближе, но стая больше не видна – глаза застилают слёзы. Криденс в ужасе. Криденс почти сдалась. Почти побежала. Почти провалилась в жуткую панику…