– Но ты была на станции «Коламбия», когда кто-то это крикнул?

– Я… Что? Нет, я… Не была я ни на какой станции! Я была в парке – в парке Коламбия – с друзьями. Там я поссорилась с парнем и ушла. А остальные пошли на пляж.

– У нас есть очевидцы, видевшие тебя на станции метро.

– Они все врут.

– Зачем им это?

– А я почем знаю? У них и спросите.

– Мы можем пригласить их на опознание.

Ее челюсть снова начинает дрожать.

– Мы позовем женщину, которую ты сбила, и она тебя вспомнит, Бренда.

– Никого я не сбивала! – возмущенно выкрикивает девушка.

– А та женщина говорит иначе, – вставляет Винсент.

– Значит, врет!

– Тебя послушать, так все врут.

– Не знаю, все или не все, но эта точно.

– Ссадина на локте подтверждает ее слова. У нас нет причин не верить ей, – замечает Бобби. – Женщина говорит, что сошла с поезда, едущего из центра, и ты на нее налетела.

– Да не были мы на той стороне станции! – возмущенно произносит Бренда. – Мы были со стороны, которая ведет в центр!

И только в следующую секунду она осознает, что прокололась. Опускает голову и смотрит на свои кеды.

Когда Бренда поднимает глаза, Бобби видит, что им с Винсентом удалось ее сломать. Теперь она начнет рассказывать и не остановится до следующего утра…

Раздается тихий стук в дверь, и Винсент идет открывать. На пороге стоит Това Шапиро, адвокат широкой практики. Не успевает она зайти в допросную, как уже говорит Бренде, явно не понимающей, кто это такая:

– Заткнись, и ни слова больше.

Това Шапиро – кошмар любого полицейского. Она работала прокурором, а потому знает, как копы думают. Как ведут себя. Как действуют.

– Тебе зачитали права?.. Ну?

– Н-нет… – выдавливает Бренда.

– Меня зовут Това Шапиро, я твой адвокат. – Она садится за стол рядом с «клиенткой».

– Ты хотела сказать, адвокат Марти Батлера? – уточняет Бобби.

Това склоняет голову набок.

– Привет, Бобби. Как жизнь?

– Спасибо, Това, ничего. А у тебя?

– Лучше некуда. Все там же, в родительском доме? – И не дожидаясь ответа, она поворачивается к Бренде: – Значит, твой статус тебе не разъяснили?

– Чего?

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты арестована?

– Нет.

– Тогда мы можем вставать и уходить.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, дорогуша.

Бренда поднимается и указывает на Винсента:

– Он меня ударил.

Това медленно присвистывает.

– Тебе имеющихся жалоб мало?.. Ох, Винни, Винни, ты просто подарок судьбы.

Бобби тыкает Бренде в лицо снимком Огги Уильямсона. Та быстро отводит взгляд.

– Это был живой человек, Бренда. Ты знаешь, как он погиб. Следствие предлагает тебе сделку.

Резким смешком Това прерывает его:

– Бобби, сначала нужно выдвинуть обвинение, а потом уже предлагать сделку.

– За этим дело не постоит.

Това томно закатывает глаза. Она вся томная – томная и сексуальная, – это сквозит в ее походке, в смехе, в том, как она закусывает губу, прежде чем выложить очередной разрушительный аргумент.

– Нет у тебя ничего. – Това пристально смотрит на него, ища подтверждения.

Бобби надеется, что по его лицу нельзя прочесть, о чем он думает. По крайней мере, из кожи вон лезет, чтобы так было.

– Есть, и очень много.

Това продолжает сверлить его взглядом. Еще чуть-чуть, и придется бежать под холодный душ.

– Ничего у тебя нет.

В коридоре возле допросной их уже ждет Рам Коллинз в компании Буна Флетчера из партнерства «Флетчер, Шапиро, Данн энд Ливайн». Бун, поджав губы, разочарованно качает головой, мол, ожидал большего. Бобби в ответ почесывает переносицу средним пальцем.

Затем они с Винсентом смотрят, как двое недоносков из Южки уходят в сопровождении двух адвокатов, которых ни за что не смогли бы себе позволить, даже если б каждый день в течение месяца срывали джекпот в лотерею. Бобби понимает, что закрыть дело быстро внезапно стало охренеть насколько труднее.

* * *

Выйдя из отделения после смены, он чувствует зуд, будто по венам ползают угри. В прошлом главным способом унять зуд были игла, ложка и коричневый порошок. Теперь это сигнал, что он слишком давно не посещал собрания.

Одно такое собрание как раз сегодня проходит в подвале церкви в Роксбери. Пахнет там так же, как и во всех залах встреч анонимных наркоманов: кофе, сигаретами и пончиками.

Бобби занимает место в кругу. Сегодня участников мало: не считая его, девять человек на двадцать пять стульев, – а желающих выступить ни одного. Белый бизнесмен с дипломатом выглядит каким-то озлобленным; пуэрториканка в униформе домработницы – смущенной. Еще есть грузный черный парень в заляпанных цементом строительных ботинках и с цементной пылью на волосах; женщина, похожая на учительницу начальных классов; мужчина средних лет со взглядом собаки из приюта; двадцатилетний парень, проходящий терапию явно по постановлению суда (и такое ощущение, что он прямо сейчас под кайфом). С тремя оставшимися Бобби пересекался на других собраниях: это чернокожая стюардесса «Пан Американ», поляк-дальнобойщик и женщина с птичьим лицом, у которой погиб при пожаре один из детей. И на разговоры никто сегодня не настроен. Наконец Даг Р., ведущий собрания, смотрит на Бобби:

– Может, ты, друг? Расскажешь нам что-нибудь?

Бобби вот уже много месяцев на собраниях не выступал. Мел – его спонсор[30] и коп на пенсии – предупреждал, что это тревожный звоночек: скоро может произойти срыв. Закрываться от окружающих – уже само по себе обман, от которого до иглы один шаг.

Сухо откашлявшись и промычав что-то невнятное, подбирая слова, Бобби наконец произносит:

– На днях мне приснилось, что моя мама и друг-морпех ищут меня на улице в Хюэ.

– Где-где? – переспрашивает женщина со светлыми кудряшками и ярко-зелеными глазами (та самая, которую Бобби принял за учительницу).

– Хюэ – это город во Вьетнаме. Наш взвод там на какое-то время расквартировали. И вот, моя мама, которая умерла, когда я был маленьким, и мой сослуживец Карл Йохансен, который погиб там, идут по улице в поисках меня. Я их вижу, потому что нахожусь внутри чего-то вроде пустого магазина, чья витрина тянется на целый квартал. И я бегу вдоль этой витрины с криком: «Эй, я здесь! Я здесь!» Но они меня не слышат. Я барабаню в стекло, но без толку. Наконец я упираюсь в стену. Дальше бежать некуда. Мама с Карлом продолжают идти и звать меня. В итоге они пропадают из виду, а через какое-то время я перестаю их слышать. И вот… Я отворачиваюсь от витрины и вижу посреди пустого магазина стол, а на нем – ложку, порошок и свою зажигалку. Латунный шприц. А рядом стоит очень удобное кресло. Я сажусь, совершаю все необходимые приготовления и вмазываюсь… Не стану врать, я испытал тогда охрененный кайф.

Слушатели ерзают на стульях. Бобби ощущает на себе настороженный взгляд ведущего – думает, видимо, не зря ли он дал слово Бобби.

– Наверное, Карл был в этом сне, потому что я очень долго оправдывал свою наркоманию войной, – продолжает Бобби. – Навидался, мол, всякого дерьма, потому и сбился с пути. Но война не сбивала меня с пути, я вернулся оттуда целый и невредимый. Однако все равно заблудился. Я ведь был там словно ребенок. Ничего не знал, даже языка. Не знал ни местных богов, ни обычаев, ни как нужно или не нужно себя вести. Просто двадцатилетний пацан с пушкой.

Бобби окидывает группу взглядом, но по глазам и позам трудно понять, не слишком ли он затянул рассказ, достучался ли до кого-нибудь. И тем не менее он продолжает, пусть каждое предложение дается ему, как каждый новый шаг – младенцу.

– В этом городе, знаете, как будто все время серо. – Он поднимает глаза к потолку. – Сейчас солнце светит весь день, но семь месяцев в году беспросветная хмарь. Или не знаю, может, это в доме, где я вырос, было так серо… После того как моя мама умерла, – а возможно, и пока она еще была жива, – меня не покидало ощущение, что всё вокруг, даже воздух, цвета асфальта.

Он снова смотрит на присутствующих.

– Но вот там – во Вьетнаме… Если вы там не бывали, то не знаете, что такое подлинная зелень. Я сколько лет пытаюсь кому-нибудь ее описать, но все без толку. Рисовые чеки[31] с клубящейся над ними дымкой по утрам, кроваво-рыжее небо ночью, птицы, летящие низко над разливами рек… не знаю, в таком месте могут отдыхать боги. Мир, полный чудес. Но вся эта красота замарана смертью, и у меня крыша поехала, когда я осознал, что эту смерть несу я со своей большой пушкой. Что я убиваю красоту.

Бобби замечает, что невольно опустил голову, и усилием опять заставляет себя смотреть в глаза слушателям.

– Но когда я вмазываюсь, это ощущение проходит, и я чувствую только восхищение. Когда я вмазываюсь, мне кажется, будто… – Он сосредотачивает взгляд на блондинке, заметив в ее глазах какое-то отчаяние пополам с надеждой. – Будто по моим венам растекается красота. Я пребываю в гармонии. Я совершенен. Я снова цел.

Блондинка несколько раз мигает. Одинокая слеза падает с ее ресниц и, скатившись по скуле, разделяется на три маленькие, которые Бобби кажутся отражением священной триады: причастие, консекрация, консумация.

Женщина отводит глаза, но Бобби чувствует, что остальные присутствующие глядят на него. Он вжимает голову в плечи, вдруг устыдившись, что так много наговорил.

– Спасибо за откровенность, – произносит Даг Р.

Слышатся сдержанные хлопки.

Озлобленного вида мужчина в деловом костюме тщательно выговаривает: