– Тедди!

Выглядывая между голов, Мэри Пэт тоже замечает его: зализанные назад черные волосы в тон к черному же костюму. Эдварда М. Кеннеди сопровождают телохранители и двое окружных копов. Он – брат убитого президента, в честь которого названо Здание федеральных учреждений на другом конце площади. Вся страна знает его как сенатора Эдварда М. Кеннеди, но здесь, в Бостоне, он Тедди. Прежде всего потому, что он ирландец, а ирландцы ни перед кем не заискивают. Поэтому президент Джон Ф. Кеннеди всегда был Джеком, а генеральный прокурор Роберт Ф. Кеннеди – Бобби. Но есть и другая причина: из троих братьев Тедди уважают меньше всего. Он такой маленький, такой неуверенный в себе, такой заискивающий… И конечно же, ни для кого не секрет, что его выперли из Гарварда за списывание, что он бросил любовницу в тонущей машине в заводи у острова Мартас-Винъярд, что он по-прежнему волочится за другими женщинами (при наличии супруги), особенно когда уходит в загул по злачным местам Бикон-Хилла и Хайаннис-Порта. Его соплеменники, добрые люди Южки, Чарльзтауна и половины Дорчестера, ничего не имели бы против – в конце концов, он свой, он зёма, он пэдди[32], – но в последнее время Тедди подмочил себе репутацию, особенно когда начал активно высказываться в интервью по вопросам расы и, в частности, поддерживать басинг.

Мэри Пэт чувствует, как собравшиеся ополчились против него, не успел он даже открыть рот. Какое он право имеет расхаживать здесь в своем дорогом костюмчике, модном галстуке и туфлях да еще и учить их жизни? Они и сами знают, что к чему.

– Эй, Тедди! – выкрикивает из толпы мужик. – В какой школе учатся твои детишки?

Тедди даже не оборачивается, хотя мужик повторяет вопрос через каждые четверть минуты.

Сенатор почти доходит до помоста, однако толпа заступает ему путь, не давая подняться. Он обращается к одному из организаторов митинга – Берни Данну, коричневый костюм которого заметно дешевле, чем у Тедди:

– Меня что, не пропустят?

– Похоже на то, – отвечает Берни. – Тедди, послушай…

– Скажи, чтобы пустили меня на сцену.

– Нет, Тедди. Ты нас не слышишь. Тедди, то, что творится, – это позор.

– Я понимаю ваше недовольство, но…

– Никаких «но». Мы не потерпим, чтоб какой-то судья указывал нам, как жить и куда отправлять детей учиться.

– Я это понимаю, но и вы поймите: что-то ведь нужно было сделать.

– Они собираются разрушить нашу общину, приход за приходом, а ты им позволяешь… Черт, ты им даже помогаешь!

– Так вы дадите мне выступить или нет? – спрашивает Тедди.

– Нет. – Берни, кажется, сам от себя не ожидал такой твердости. – Мы уже слышали все, что ты можешь сказать.

И Берни Данн поворачивается к младшему Кеннеди спиной.

Все, кто стоит рядом, поступают так же, а за ними следующая группа, и следующая, и следующая. Когда волна доходит до «юбабок» и Мэри Пэт, та с чувством нереальности происходящего тоже поворачивается спиной к сенатору от Содружества Массачусетс Эдварду М. Кеннеди. Это все равно что встать задом к Папе Римскому.

Те, кто не отворачивается, наоборот, наседают на Кеннеди, и обстановка стремительно накаляется.

– В какой школе учатся твои детишки, Тедди?

– Где ты живешь, Тедди?

– Ты позоришь своего брата и соотечественников!

– Возвращайся к себе в Бруклин, петушара долбаный!

– Не свой ты нам больше!

– Пошел на хер, подстилка ниггерская! На-хер! На-хер!

Заслышав возню, Мэри Пэт оборачивается и видит, как телохранители и копы спешно отводят Тедди к зданию имени его брата. Отчего-то спина пиджака у него вся в белых разводах, как будто его обгадила стая голубей. Не сразу Мэри Пэт понимает, что это не птичий помет.

Это слюна.

Толпа оплевывает младшего Кеннеди.

Мэри Пэт становится нехорошо. Хочется вразумить земляков, спросить их: «Есть ли черта, за которую мы не заступим? Или всё, границ больше нет?»

Народ продолжает плевать в сенатора, пока телохранители не заводят его в здание. Вестибюль застеклен, так что видно, как Тедди ведут к лифту. На этом всем бы и успокоиться, но не тут-то было. Оконная секция размером с кабину грузовика разлетается вдребезги.

Раздается одобрительный рев. Радостные выкрики картечью пронзают воздух.

Полдесятка полицейских выбегают навстречу толпе с края площади. Это напоминает особо рьяным, что всего в квартале отсюда находится полицейский участок, поэтому к зданию никто не рвется. Копы не размахивают дубинками и вообще ведут себя сдержанно: просто выставляют вперед руки, вынуждая демонстрантов отступить на несколько шагов. При этом они постоянно говорят что-то в духе «успокойтесь, успокойтесь» и «да, да, мы всё понимаем», словно обращаются к закатившему истерику ребенку.

Народ тем временем продолжает бесноваться – глоток сто выкрикивают ругательства в адрес судьи Гэррити и младшего Кеннеди, а также скандируют «Только через наш труп!», но разбитым стеклом и плевками буйство ограничивается.

– Что ж, нас услышали, – обращается Кэрол к остальным «юбабкам». – Вот теперь-то нас точно услышали!

К ним с недовольной миной подходит Сесилия, дочь Джойс О’Халлоран. Лицом она в мать: такие же острые скулы, тонкие губы, отсутствующий подбородок. Глаза красные от недавних слез. Мать замечает ее, но особо не приглядывается.

– Посмотрите-ка, кто приперся, – весело произносит она.

– Ты с-слышишь? – срывающимся от плача голосом спрашивает Сесилия, указывая на толпу.

Джойс закуривает и смотрит в упор на свое непутевое дитя.

– Что я должна услышать?

– Вот это.

Теперь Мэри Пэт тоже прислушивается. Поначалу звучали разрозненные выкрики: «До-лой!», «Позор диктаторам!», «Южка не пойдет», – теперь же толпа в унисон скандирует:

– Ниг-ге-ры от-стой! Ниг-ге-ры от-стой! Ниг-ге-ры от-стой!

– Все равно не понимаю, о чем ты, – говорит Джойс.

– Ты что, не слышишь? – удивленно выпучив глаза, произносит девушка.

Ее мать поджимает и без того тонкие губы и выдыхает сигаретный дым перед собой.

– Я много чего слышу. Например, как народ ржет над твоей хипповой футболкой, сквозь которую соски просвечивают. Вот сходи в ней в школу к цветным на следующей неделе. Расскажешь потом, как ощущения.

– Я, ма, не боюсь идти в школу Роксбери. Мы, дети, не раздуваем вокруг этого пожар; это вы, родители, раздуваете. А у нас все нормально.

– Лифчик надень, – говорит Джойс и на этот раз выдыхает дым дочери прямо в лицо.

Лицо Сесилии мертвеет. На скулах играют желваки, в глазах лед.

– Я-то надену, мне нетрудно. А ты сможешь перестать быть такой дурой?

Мать с размаху отвешивает дочери увесистую оплеуху. Джойс О’Халлоран баба крупная, и миниатюрная Сесилия от удара падает на землю. Она пытается встать, но мать хватает ее за волосы, оттягивает голову и снова замахивается. Мэри Пэт успевает повиснуть на занесенной для удара руке.

Она смотрит Джойс прямо в глаза. Теперь в них пылает двойная порция гнева: и на Сесилию, и на Мэри Пэт.

– Так, всё, хватит, – говорит Мэри Пэт.

Сесилия у нее за спиной поднимается на ноги.

Мэри Пэт отпускает Джойс, которая продолжает прожигать ее взглядом. Остальные «сестрицы-юбабки» замерли в шоке.

– Отойди, Мэри Пэт, – цедит Джойс.

Та мотает головой.

– Отойди! – повышает голос Кэрол.

– Отойди! – визжит Морин.

– Я сама разберусь, как мне воспитывать ребенка, – задыхается от гнева Джойс.

Мэри Пэт снова мотает головой.

– А ну пошла прочь! – кричит Ханна Спотчницки.

– Никто эту девочку пальцем не тронет, – заявляет Мэри Пэт.

Джойс кидается на нее – и тут же напарывается солнечным сплетением на кулак. Рухнув набок, она лежит на земле, не в силах вдохнуть добрых десять секунд.

Три «сестрицы-юбабки» – Ханна, Кэрол и Морин – нападают одновременно. Они, конечно, считают себя крутыми: все ведь из Южки и годами держали в страхе мужей с детьми. Но одно дело родиться и вырасти в Южке, и совсем другое – в трущобах Коммонуэлса.

Вжав голову в плечи, Мэри Пэт по-бычьи подается вперед и бьет без разбору тех, кто попадает под руку. Причем не просто бьет, а рвет, царапает, сжимает. В последний раз в такой чисто уличной потасовке она участвовала старшеклассницей, когда три девчонки из Олд-Колони решили устроить ей темную. Дерется Мэри Пэт грязно: выдирает серьги, бьет в промежность, дергает за болтающиеся груди так, будто корову доит. Отдавливает лодыжки, пинает по коленям, кусает пальцы, которые метят ей в глаза. У нее самой уже выдрано несколько клоков волос и расцарапано лицо. Но очень скоро все три противницы стонут, лежа на земле, а Мэри Пэт стоит на ногах – никому так и не удалось ее повалить – и утирает заливающую глаза кровь.

Она оглядывается в поисках Сесилии, но девчонки и след простыл. Норин с Патти стоят с поднятыми руками – мол, нас не тронь. Обе ошарашены и возмущены.

Мэри Пэт снова поворачивается к жертвам, которые кто сидит, кто валяется на асфальте среди клочков одежды, пластиковых флажков, кровавых пятен и раздавленных чайных пакетиков. Кэрол дует на сбитые пальцы и смотрит на Мэри Пэт с тупой ненавистью, а кожа вокруг ее правого глаза уже наливается серо-синим цветом. Она не сразу подбирает слова, но в итоге изрекает, будто приговор:

– Всё, для нас ты мертва. И как только остальные узнают о твоей выходке, ты будешь мертва для всей Южки.

Мэри Пэт пожимает плечами – что тут скажешь? – и, развернувшись, уходит через толпу. Никто ей дорогу не заступает.