– Я сижу на героине, потому что Бог умер, а если не умер, то в бессрочном отпуске.
Бобби чувствует, как все пытаются удержаться, чтобы не взвыть.
* * *
На ступеньках церкви Бобби догоняет блондинка-учительница.
– А остальные в курсе, что вы полицейский?
Вглядевшись повнимательнее, он смутно припоминает, что когда-то уже ее встречал.
– Я стараюсь это не афишировать.
– Вы как-то задерживали меня. Пару лет назад.
Да чтоб тебя… Именно поэтому Бобби на встречах не говорит, чем занимается.
– Я вас хорошо запомнила: лицо суровое, но голос добрый… – Женщина закуривает и смотрит на него сквозь дым. – Вы тогда сидели на игле?
– Пару лет назад? Да. – Он кивает. – Незадолго до того, как завязал.
– То есть ловили зависимых вроде меня, но при этом сами употребляли.
С некоторых пор Бобби старается не уклоняться от правды, какой бы неприятной она ни была.
– Да.
У входа в церковь только они вдвоем; остальные расселись по машинам и разъехались. Легкий ветерок шелестит листвой и треплет волосы. Издалека доносится гул юго-восточной магистрали – резкие гудки и грохот грузовиков.
Женщина внезапно приветливо улыбается:
– Вы задержали меня, но потом отпустили.
– Отпустил?
– Вы посадили меня в машину и повезли в участок. А по дороге спросили, кем я была до того, как подсела. Я сказала, что я не какая-нибудь опустившаяся наркоманка, у меня достойная работа…
– Вы социальный работник. – Бобби улыбается, припоминая. – У вас тогда была другая прическа.
– Да, волосы у меня русые, поэтому я их подкрашиваю. И перманент сделала.
– Вам идет, – машинально отвечает Бобби, и его тут же посещает желание прострелить свою тупую башку. «Вам идет…» Ну откуда это вылезло?
– Вы отвезли меня в клинику на Хантингтон-авеню, – говорит она. – Помните?
– Что-то такое было, да.
– Вы завели меня внутрь и сказали: «Ты еще можешь вернуться к своей настоящей жизни».
– И вам помогло?
– Не сразу, нет. Прошло еще полгода, прежде чем я решилась. Но сейчас я уже четыреста восемьдесят один день как чиста.
– Поздравляю.
– Но мне все еще страшно… А вам?
– Еще как.
Она протягивает руку.
– Кармен.
– На вид не скажешь.
– Знаю. Просто мама очень любила оперу.
Бобби усмехается, как будто уловил связь, и пожимает протянутую руку.
– Майкл. Но все зовут меня Бобби.
– Бога ради, почему?!
– Это длинная история.
– Проводите меня до машины и расскажите. Я припарковалась в паре кварталов отсюда, а райончик здесь, мягко говоря…
– Конечно.
И они вместе идут по тротуару.
Теплый летний вечер. Пахнет скорым дождем. Бобби провожает Кармен до машины. Он украдкой косится на спутницу и замечает, что она тоже поглядывает на него с какой-то потаенной улыбкой. В голову приходит мысль, что противоположность ненависти – это не любовь, а надежда. Ведь любовь накапливается с годами, а надежда выныривает из-за угла, когда ты ее даже не ищешь.
Глава 14
Глава 14
Телефон трезвонит и трезвонит, не умолкая. Мэри Пэт смотрит на него, не соображая, сколько уже просидела на диване в гостиной и сколько уже продолжаются звонки. Вдруг становится тихо, но не проходит и минуты, как телефон снова оживает. После девяти звонков тишина. Минута, может, больше – пять минут. И снова звонки. Первый. Второй. Третий. На четвертом Мэри Пэт выдергивает провод из аппарата.
Наверное, звонят из дома престарелых. Мэри Пэт уже должна быть на работе. Осознание этого почти сбивает оцепенение, не отпускавшее ее с того момента, как она открыла саквояж с деньгами. Но нет, оцепенение слишком мощное, будто ее всю накачали новокаином. Только оно не расслабляет и не успокаивает, а наоборот, давит на кожу, на сосуды, на мозг, на нервные окончания. Словно кто-то держит ее за шею, вжимая лицом в землю и не давая подняться, в страхе, что иначе этому кому-то несдобровать.
Но бояться нечего. Она едва ли встанет на ноги. В прямом и в переносном смысле. На работе уж точно какое-то время не сможет появляться. Да и станут ли в Мидоу-лейн-мэнор дожидаться, пока она будет готова вернуться?.. Ну и хрен бы с ними.
В радиоприемнике Мэри Пэт нашла станцию WJIB, где крутят только классическую музыку, и не в силах прекратить ее слушать. Не выключает даже, когда идет спать (если то, что с ней происходит иногда в последние дни, вообще можно назвать сном). Она никогда не была поклонницей какого-то определенного исполнителя; просто любила то, что попадало в хит-парады. Этим летом она, как и все вокруг, заслушивалась
Ни названий классических произведений, ни имен композиторов Мэри Пэт не знает (если только диджей не подскажет, но это обычно бывает после блока из четырех-пяти композиций, когда все уже так смешалось, что не вспомнить, какая шла за какой), но эта музыка как нельзя лучше отражает пришедшее горе. Она просачивается сквозь новокаиновую кому. Недостаточно, чтобы успокоить сердце, но достаточно, чтобы прояснилось в голове. Мэри Пэт плывет по нотам, словно уносимая течением реки – безбрежной и очень темной – куда-то в глубины сознания, где ее жизнь переплетается с историей ее рода.
Она ощущает, хоть и не физически и даже не рассудочно, связь между всеми своими родственниками, живыми и мертвыми. Конечно, отчасти эта связь объясняется культурным наследием: все они ирландцы и смешивались только с другими ирландцами с тех самых пор, когда основатели рода – Дэмиен и Мейр Флэнаган – сошли с корабля на бостонской пристани Лонг-Уорф в 1889 году. Но есть в этой связи и нечто более глубинное. И волны то ли Бетховена, то ли Брамса, то ли Шопена, то ли Генделя несут Мэри Пэт к той части себя, которая ощущается даже более настоящей, чем она реальная, – к первородной Мэри Пэт, Мэри Пэт – прародительнице, жившей веке эдак в двенадцатом и заставшей еще торфяные болота деревушки Тулли-Кросс, что рядом с городом Гортинклог. И для той, первозданной Мэри Пэт музыка становится связующей нитью всей ее семьи – от первого урожденного американца Флэнагана (Коннор) до последней урожденной американки Феннесси (Джулз). Нынешней Мэри Пэт не понять всех хитросплетений, но она продолжает вслушиваться в ноты в тупой надежде, что когда-нибудь поймет.
За окном шум. Двое копов загнали одного из братцев Филанов (бог его знает, какого из: их порядка девяти, и у всех после рождения как будто только один путь – в тюрьму) в Коммонуэлс и кладут лицом на асфальт прямо перед «Моррисом». Сам арест кого-то из Филанов не великая новость – это как листопад по осени, – но в задержании участвует цветной коп. Соответственно, тут же высыпают соседи, громко выкрикивая всякие оскорбления, а детвора лезет на крыши и швыряет оттуда бутылки и камни. Очень скоро проулки между домами заполняют черно-белые полицейские экипажи и фургоны. Визжат шины, хлопают двери.
Взрослые ретируются, однако шпана на крышах раздобыла где-то мусорные мешки и теперь закидывает копов тухлой капустой, пустыми консервными банками и гнилой картошкой, которая будто взрывается от ударов о головы и машины. Наконец снаряды заканчиваются, дети разбегаются и становится тихо. Один из копов оглядывает ошметки картофеля, свежие трещины на лобовых стеклах, вмятины на кузове от камней, разбитые бутылки на асфальте и кричит в забранные жалюзи окна рядом с местом обстрела:
– Коммунальщиков вызывать не будем! Сами теперь убирайте, свиньи гребаные!
И полицейские отступают, будто оккупационные войска, презирающие местных жителей, которых вынуждены охранять.
Чуть позже женщины и ответственные за погром подростки (у кое-кого свежие фингалы, полученные от отцов) с метлами, совками и ведрами выходят убирать следы погрома. В иной раз Мэри Пэт и сама без вопросов присоединилась бы – ведь именно на этой взаимопомощи и держится их община, – но просто не может оторвать себя от дивана. Такое ощущение, будто ее приколотили к нему гвоздями.
Ну и кстати, где эта взаимопомощь, когда в беде она? Весь район уже должен быть в курсе, что Джулз Феннесси не видели шесть дней. И еще наверняка прошел слух, что расспрашивать о ней не стоит. А стало быть, все, как и Мэри Пэт, прекрасно понимают, что ее дочь мертва.
Но никто даже не зашел проведать несчастную мать.
Хотя нет, один раз заходила Большая Пег. Чуток подолбилась в дверь, но Мэри Пэт не открыла. Все равно, как ни доказывай, что Джулз убили люди Марти Батлера, сестру не убедишь. Марти ведь не просто защитник Южки, не просто ее любимый сын, не просто бунтарь, который не боится воевать с властями. Марти – это и есть Южка. Считать его злом – не просто бандитом, организатором интриг и махинаций, главой преступного мира (ведь кто-то же должен его возглавлять, и почему бы не он?), а именно злом – значит считать злом саму Южку. А Пег на такое не способна. Поэтому, вместо того чтобы обнажать душу перед сестрой, которая лишь отвернется и скажет прикрыться ради приличия, Мэри Пэт просто решила не подходить к двери.