Я пробую его. Сажусь в это инвалидное кресло. Я не хочу ничего усложнять. Но никуда на нем не кочую. То есть не качу. Ха-ха. Наверняка это всё новые лекарства. Я использую его просто как кресло. Сижу в нем и смотрю в окно.
На автомобильную парковку.
На ней нарисованы линии, обозначающие парковочные места. Подъезжает машина, паркуется между линиями, а затем уезжает с кем-то на пассажирском сиденье и его сложенной инвалидной коляской в этом, как его… багажнике – в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. По крайней мере, я этого не исключаю. Хотя уже и не чаю, когда…
Мне надо с этим заканчивать.
Ну разве это окно?
Мое было гораздо лучше.
Это окно моей приятельницы, и оно и в сравнение не шло с моим окном.
Моей приятельницы, с которой я когда-то играла в скрэббл. С которой я, бывало, играла в скрэббл.
Сейчас даже не верится, что такое и вправду когда-то бывало.
В любом случае она жульничала.
А потом, в один прекрасный день, ее доставили на парковку. Лежащую на спине, в ночной рубашке с голубыми незабудками вокруг шеи.
Я не забыла.
Я ничего не забыла.
Или, по крайней мере, забыла не все.
Я сижу в инвалидном кресле возле окна. Это, как они мне постоянно напоминают,
Они… Им…
Минойская девушка… Сердитая Медсестра… Менеджер по Исходу…
Минойская девушка подает мне чашку чая и мое новое лекарство, после чего выходит из комнаты.
В результате перед глазами у меня остаются только Менеджер по Исходу, который смотрит на меня, и парковка у него за спиной. А позади меня, положив руку на спинку моего инвалидного кресла, стоит Сердитая Медсестра. Я ее не вижу, но знаю, что она улыбается.
По-моему, они намереваются меня убить.
Менеджер по Исходу говорит мне, что все это уже просто невозможно.
Не в смысле убить меня – это-то как раз возможно. Очень даже возможно. Сердитая Медсестра может убить меня одним сильным толчком.
Что невозможно, так это я сама. Это я невозможна. Я – это ситуация, и она невозможна. Это просто-таки Невозможная Ситуация, говорит Менеджер по Исходу. Мне не стоит даже думать о том, чтобы бродить где попало, заходить в комнаты других людей и привязывать лоскутки шелка к их дверным ручкам, или вытаскивать их из кроватей, когда они смотрят телевизор в пижамах с открытыми ртами, а потом смотреть в их окна.
– Это вопрос Обеспечения Безопасности Жизнедеятельности, – говорит мне Менеджер по Исходу. – Вопрос нашего Врачебного Долга.
– Вопрос нашего Врачебного Долга, – слышу я голос Сердитой Медсестры у себя за спиной. Она говорит это, чтобы напомнить мне, что она здесь и может убить меня в любой момент.
– Это вопрос Минимизации Риска, – говорит Менеджер по Исходу, потому что ему не нравится, когда последнее слово остается за Сердитой Медсестрой. Так что у нас с ним есть что-то общее. Я хочу повернуться лицом к Сердитой Медсестре и попросить ее не стоять у меня за спиной, где я не могу видеть, как она улыбается, но я не доставлю ей такого удовольствия. И я никак не могу передвинуть это проклятое инвалидное кресло.
Я хочу сказать им, что это вопрос окна. Вопрос смены-окна-из-за-которого-я-теряю-свой-прекрасный-сад. Вопрос забывания и вопрос вспоминания. Не говоря уже о том, что это вопрос продажи-комнат-другим-людям-которые-могут-позволить-себе-платить-больше.
И все же я не говорю им об этом, поскольку знаю, что если скажу что-нибудь не то, то Сердитая Медсестра подтолкнет инвалидное кресло вперед, и я в момент выскользну из открытого окна и окажусь на парковке. Лежа там на спине с разбитой головой и глядя в небо. Прямо как моя приятельница. В ночной рубашке или без нее, с незабудками на шее или без них.
Вообще-то без. Потому что я, как всегда, подобающе одета. Когда они меня убьют, когда выбросят из окна и я буду лежать на спине на парковке с разбитой головой и смотреть в небо, на мне будет красивый брючный костюм. Урючный костюм. Брюквенный костюм, как выразился бы дядечка постарше. Мне нравится выглядеть на все сто.
Менеджер по Исходу тоже выглядит на все сто, надо отдать ему должное. Он прилагает усилия. Если он убьет меня, то, по крайней мере, мы оба будем выглядеть соответственно.
Вообще-то вид у него довольно привлекательный. И я не думаю, что дело в одних только новых лекарствах. Хотя, конечно, не могу быть в этом окончательно уверена.
Помимо дорогих золотых часов, на нем новая блестящая кожаная куртка. И брюки, естественно. Не кожаные, но брюки. Он не стал бы убивать меня без штанов. Не стал бы убивать меня, не надев штанов. Это было бы непрофессионально. Это были бы не Передовые Методы. Это не соответствовало бы Высоким Критериям.
Сейчас он одевается по-другому. Совсем не как врач, или кто он там такой на самом деле. Одежда на нем явно дорогая. Как и его новые подручные золотые часы, как и его новый золотой автомобиль. Под своей новой кожаной курткой он носит желтую – или, наверное, золотую – как ее там. С таким высоким воротником… Водолазку. Хотя на водолаза он совсем не похож.
Высокий воротник этой водолазки полностью скрывает его шею. У него там тоже эти мерзкие складки?
Да что же это у них у всех с шеями?
– Роза, – говорит он так, как это делают люди, когда хотят, чтобы я что-то усвоила, – вы должны наконец усвоить…
И опять говорит об Обеспечении Безопасности Жизнедеятельности и Передовых Методах. Затем о Личностно-Ориентированном подходе и Переоценке Параметров Исхода, с прицелом на будущее. А еще о Создании Целостной Терапевтической Среды и Проблемах Бихевиористического Характера, не говоря уже о достижении должного баланса между личностно-ориентированными потребностями и более широкими управленческими приоритетами посредством постоянной оценки и пересмотра гекзаметров гибкого реагирования и направленности ключевых проблем безопасности путем постоянной корректировки режимов индивидуальной мобильности и совершенствования административных и финансовых механизмов.
– Для нас важно, чтобы вы это поняли, Роза, – говорит он, как будто я милая, безмозглая старушенция, а не просто невыносимая и невозможная особа. – Или же мы можем просто подтолкнуть это кресло-каталку вперед и посмотреть, как вы выскальзываете прямо из этого окна и лежите мертвой на парковке в своем брючном костюме.
Или же это из-за лекарств.
– А что там с моим аккаунтом? – спрашиваю я.
Сердитая Медсестра позади меня улыбается и еще крепче сжимает спинку моего инвалидного кресла.
Менеджер по Исходу передо мной тоже улыбается. Его улыбка не настолько ужасна, как у Сердитой Медсестры, но все равно не сулит ничего хорошего.
– Роза, – говорит он. – Вам не нужно самой беспокоиться на этот счет, Роза.
Роза, Роза, Роза… То, как они произносят мое имя…
Это заставляет меня вспомнить моего безголового первого мужа. Всякий раз, когда он произносил мое имя, шея у него вытягивалась, и он смотрел на меня сверху вниз с высоты своего могучего роста.
– Роза! – говорил он.
Или:
– Роза?
Или:
– Да ну, Роза?
Или:
– Ну да, Роза!
А было ли такое?
Я помню, что он называл меня по имени. Я даже помню, как он расставлял знаки препирательства… препинания в обращенных ко мне фразах. Словно гвозди вколачивал. Иногда даже озвучивал их. «Только так – и точка». Я просто не уверена, что помню обращение «Роза».
Он использовал какое-то другое имя?
Пофиг, как сказала бы Фелисити. Или Частити.
Каким бы именем он меня ни называл, когда бы я его ни слышала, это всегда означало одно и то же.
Это означало неодобрение. Неприятие. Недоумение. Непонимание. Недоверие. Нежелание слышать любые мои слова.
А потом его голова, отделенная от шеи, исчезла навсегда. Как будто я сама это устроила.
Интересно, смогу ли я заставить Менеджера по Исходу исчезнуть? Во всяком случае, его голову. Если б он был фотографией, я бы непременно отрезала ему голову, прямо над этим его золотым водолазным костюмом. И, конечно, сделала бы это Всеобъемлюще. Личностно-Ориентированно. На основании самых Передовых Методов, с прицелом на будущее.
Это заставляет меня вспомнить, как я зашла в свою комнату – ту, что без лоскутка шелка на дверной ручке и без автомобильной парковки в окне, где на моей кровати лежал тот субъект в пижаме и с открытым ртом.
Помню, как столкнула его с кровати. Что было нелегко. Помню, как пыталась протащить его по полу к окну. Это оказалось еще нелегче. То есть еще труднее. Помню, что в итоге решила не выталкивать его из окна. Не помню почему. Ах да – потому что не хотела, чтобы он лежал в моем саду со сломанной шеей. Все, что мне нужно в этом саду, – это дядечка постарше, цветы, птицы и любовь. Мерзкие субъекты со сломанными складчатыми шеями мне там совсем ни к чему.
Так что, если я только ничего не путаю, тогда я попыталась затащить этого мерзкого типа в ванную комнату, с мыслью посадить его в ванну.
Но в итоге сдалась – это оказалось слишком трудно. Хотя попытаться стоило. Было забавно представить, как моя дочь приходит поливать мои цветы в горшках и находит его в ванне. Она могла бы подумать, что он – это Господь Бог. Поскольку Господь Бог вроде как всякий раз находится где-то рядом с ней, когда она опускается на колени, прижимается лбом к краю ванны, вздыхает и что-то тихонько шепчет про себя – а может, и не про себя, а про кого-то другого.