Похоже, я зашла слишком уж далеко. Она улыбается мне, как будто я совсем старая и умственно усталая… отсталая.
– Где фотография того, безголового? – говорю я.
Она протягивает ее мне. Но перед этим явно задумывается над тем, не проломить ли мне ею череп. Лом. Мол. Мел. Слова – они такие…
– Это мои дети, – говорю я ей. – Они теперь старше. Только посмотрите, какие у них пальчики на ногах.
Сердитая Медсестра смотрит на их пальчики. Она хочет убить меня так сильно… так сильно хочет убить меня, а вместо этого делает то, что я ей говорю.
– У них такой счастливый вид, – говорит она.
Я едва не смеюсь. Что она может знать о счастье?
– А это ваш муж?
– Ну конечно же нет, – отвечаю я ей. – Что бы я делала с безголовым мужем? Это был мой первый муж. Потом у меня появился другой, получше. Дядечка постарше.
Сердитая Медсестра улыбается. Она видит, что я в некотором затруднении. И быстро пользуется случаем. Она хороша в своем деле.
– Как его звали, Роза? – спрашивает она.
– Мел. Мелвин. – Я и понятия не имею, и она это понимает. – Ну а как зовут моих детей, вы, конечно, и так знаете.
– Конечно, – говорит она, и я жду, но она не называет их имен.
– Передайте мне фотографию того дядечки постарше, – велю я ей.
Она делает вид, будто никак не может ее найти.
– Да вон же она, – говорю я ей. – Прямо тут. На самом краю.
Она берет ее. Смотрит на нее.
– Дайте ее мне, – говорю я, уже начиная уставать от этой игры.
Сердитая Медсестра подносит ее чуть ли не к самому носу, всматривается в нее, как будто в свою планшетку с зажимом.
– Дайте ее мне!
Она протягивает мне фотографию. Улыбается.
– Ваш второй муж? – спрашивает она.
Я пропускаю этот вопрос мимо ушей. Если она спросит меня, как его зовут, я сейчас встану, подниму эту фотографию в красивой рамке над головой и шмякну ее ею по черепу. Шмяк – и ты обмяк.
Но она не спрашивает. Она знает, что одерживает верх.
Я подношу фотографию ближе к глазам.
– Только посмотрите, какие милые розовые пятнышки у него на шее, – говорю я, потому что знаю, что она их сейчас не видит.
И думаю о том, что раньше эта фотография стояла возле самой стенки – позади всех остальных, и что каждый раз, приходя меня навестить, мой сын переставлял ее вперед. Не ту, где он сам, его сестра, их счастливые пальчики и их безголовый отец, а эту. Какой же хороший у меня сын… И какая хорошая дочь, которая каждый день ставит мои комнатные растения в ванну, хотя ей нет никакого дела до этих растений – она даже не знает, как они называются.
Названия… Имена… Их так много. Они – словно лоскутки шелка, прикрепленные к дверным ручкам. Хотя, может, дверные ручки – это как раз имена, а то, что они именуют, прикреплено к ним, как лоскутки шелка. Воспоминания… Чувства… Что угодно. Без разницы.
– Как его зовут? – спрашивает Сердитая Медсестра.
– У него нет имени.
Она улыбается. Мы понимаем друг друга.
– Совсем нет? – спрашивает она.
– Нельзя дать имена абсолютно всему на свете.
Сердитая Медсестра смотрит на меня. Я жду, что она улыбнется, но она не улыбается. Она уже решила, что ей даже не нужно убивать меня. Слишком много имен, слишком много слов, и ко всем из них привязаны лоскутки шелка – как воспоминания, как чувства, как что угодно. Где имя – там и чувство того, что им поименовано.
– Слишком много имен, слишком много слов, слишком много паролей, слишком много лоскутков шелка, привязанных к разным вещам… Слишком много. Приходится проявлять разборчивость… избирательность.
Теперь Сердитая Медсестра улыбается. Что еще хуже, прикасается ко мне. Трогает за коленку – правда, без всякого молоточка. Мягко. Почти нежно. Сука.
– Спасибо, – говорю я ей. – За цветы в горшках. Простите, конечно, но мне нужно идти. Иначе опоздаю на бинго.
Но как только она уходит, я продолжаю свой эксперимент. А что еще мне остается делать?
На сей раз я сижу у окна, держа на коленях обоих своих мужей. У них нет имен. Невозможно помнить абсолютно всё. Даже просто слова, а уж тем более имена. К которым много чего привязано, подобно лоскуткам шелка, только вот эти лоскутки шелка частенько путаются, привязанные не к тем дверным ручкам.
Невозможно помнить каждую мелочь. Невозможно прочувствовать каждую мелочь.
«Вы должны помнить», – часто повторяют мне. И еще: «Не забывайте».
А вот славный парнишка у меня в ежедневнике написал «забудь». Или «да пошло оно все», или что-то в этом роде. Нет, я хотела сказать, что славный парнишка
Почему же сейчас я думаю про славного парнишку, а не про двух мужей у меня на коленях?
Мне нужно, как это там называется… Навести фикус. Фокус.
Мне сейчас очень не хватает славного парнишки. Не хватает наших с ним разговоров. И двух моих мужей. Хотя ладно – одного из них мне уж точно хватает. Пусть даже у него не хватает головы.
Мне надо вспомнить? Или надо забыть? Забудь-ка или не забудь-ка?
«Забудь» – написано в ежедневнике, если я правильно помню. Но я не помню, что конкретно нужно забыть.
И тут вдруг какой-то шум. По крайней мере, какой-то звук, причем довольно громкий. Но я его практически не слышу. Практически не могу его различить. А если я его не слышу, то звук ли это? Если у меня есть пароль, но я его не знаю, то пароль ли это? Если у меня был муж, но я не знаю, как его зовут, то был ли у меня муж?
Все это меня очень утомляет. Ставлю обоих своих мужей на этот, как его там. Наверное, мне лучше просто забыть.
Let us forget.
Lettuce forget.
Давай забудем.
Или Forget lettuce?
Забудем латук. Забудем
Забудь-ка, не забудь-ка… Саму себя.
Наверное, мне нужно просто сдаться.
Но я не сдаюсь. Я продолжаю. Сижу в инвалидном кресле возле окна и продолжаю свой эксперимент. Держу фотографию дядечки постарше у себя на коленях… держу у себя на коленях фотографию дядечки постарше. Смотрю на нее, а потом смотрю в окно.
Там ничего, кроме парковки.
Пробую еще раз, потом еще.
Все та же парковка.
Но есть какой-то звук. Я его практически не слышу, но теоретически он есть. И что-то движется над парковкой. Какой-то силуэт. Тень. Птица.
Еще пристальней всматриваюсь в фотографию дядечки постарше. Все всматриваюсь и всматриваюсь.
И вдруг слышу птиц. Ну и галдят же они!
А он – рядом со мной в саду и сжимает мне руку.
Здесь незабудки.
Здесь латук
И гардении.
И розы.
Здесь смех. Здесь пение птиц. Певчих птиц. А смех тогда чей? Смеющихся птиц?
Каких птиц тут только нет, и все они вокруг нас.
Пересмешники, скворцы, дрозды, славки, камышовки, сорокопуты, иволги, мухоловки, нектарницы, стрижи, сойки, галки…
Шипоклювки, короткоклювки, белоглазки, среброглазки, сороки…
Трясогузки, веерохвосты, иглохвосты, бронзовокрылы, чибисы, каменки, белолобики, синеушки, козодои…
Медоеды, цветососы, мухоловки, чаучиллы, щурки, пищухи, зимородки…
Свистуны, малиновки, соловьи, кустарницы…
Корольки, снегири, зяблики, жаворонки, каменки, клушицы, дронго, коэли, питты, коньки…
Кукушки, горлицы, голуби…
Курравонги, лорикеты, розеллы, королевские попугаи, ласточковые попугаи, сероватые попугаи, краснохвостые попугаи, какаду, кореллы, галахи…
Ну тут и шум!
Здесь пение птиц.
Здесь смех.
Здесь любовь.
Я помню.
Особенно смех.
Он рядом со мной. На садовой скамейке, залитой солнцем. Держит меня за руку. Это явно дядечка постарше, но он помладше того, что на фото, и на шее у него чудесные розовые пятнышки, словно розы. Хотя говорит он не про розы, а про латук.
– Латук, – говорит он.
– Что давай? – спрашиваю я.