Меня больше интересует кое-что другое. Какой-то звук.
Нет, скорее шум.
Он громкий и становится еще громче – настолько громким, что наверняка его, как это там говорится, увеличивают… усиливают все эти микроскопы.
И он яркий, как солнечный свет, как незабудки и как радужная вспышка крыльев безумца… лорикета.
Они летят прямо через парковку, сначала один, потом другой, а потом еще, и еще, и еще – великолепная стая радужных безумцев. И попугаев с попами Гая. Они летят прямо на меня, сквозь меня, вместо меня, летят прямо туда, где должна быть моя голова.
Все, на что я сейчас способна, – это рассмеяться.
Что я и делаю на этой яркой, шумной парковке, пока на нее не выходит славный парнишка, чтобы присоединиться ко мне. Она обнимает меня за плечи, и мы начинаем понемногу уходить оттуда вместе – назад, вбок и в прочих направлениях, которые исключительно наши собственные, так что все эти люди, желающие ответов, остаются там со своими камерами и микроскопами – под небом, в котором по-прежнему бушуют безумцы.
Ничего не меняется, пока вдруг не начинает меняться. Ничего не случается, а потом случается очень быстро. А когда этому самое время – лишь вопрос времени.
Все в этом месте теперь другое, пусть даже это и не так.
Все вроде стали немного счастливей – по крайней мере, насчет своих комнат или стены, возле которой они сидят в своих инвалидных креслах, или насчет чего-то еще, без разницы.
Ни у кого из нас не может быть намного больше денег на наших аккаунтах, но то, что у нас есть, по крайней мере течет в новом направлении.
Недавно проводилась викторина, и кто-то ответил правильно.
Поговаривают даже, что и фрикадельки стали лучше.
Бедолаги в инвалидных креслах всё так и сидят у стены под картиной с улыбающимися акулами, но иногда на их лицах можно увидеть широкие улыбки, когда они по очереди надевают золотой мотоциклетный шлем.
И вот теперь мы все здесь, в моей комнате. На дверной ручке висит лоскуток шелка, который говорит мне, что это моя комната, и зачем мне спорить? В телевизоре, висящем высоко в углу, показывают людей, которые слишком быстро проезжают на машинах через реки, поднимая тучи брызг – как будто очень спешат попасть в какое-нибудь милое местечко, или едят гамбургеры, приплясывая и распевая песни, или сидят за столом за чашками кофе и с серьезным видом разговаривают друг с другом. За окном то ли сад, то ли парковка – мне вообще-то все равно, что именно. Потому что рядом со мной – дядечка постарше, и мы держимся за руки на солнышке, и вокруг нас деревья, цветы и гомон птиц. И неважно, есть ли за окном деревья, цветы и птицы или их нет, – по-моему, я знаю их названия.
«Я люблю тебя».
«И я тебя люблю».
И вот мы все здесь, в моей комнате. Мои сын и дочь тоже здесь, вместе – что странно, хотя и не неприятно. И что, наверное, еще более странно и даже еще приятней, так это что я мою обоим пальчики на ногах. Я мою пальчики на ногах у них обоих. У моего сына и моей дочери. Что, конечно, смущает и отчасти шокирует их, но это не единственная причина, по которой я это делаю. Я хочу показать им, дать им понять. Даже без слов. Отныне в любой момент я могу даже пощекотать им пальчики на ногах, и они, может, даже захихикают и посмотрят на меня с любовью, хотя, конечно, я не хочу испытывать судьбу.
Мой любимый сын даже привел с собой свою жену, чтобы она тоже навестила меня. Приятно видеть ее здесь, тем более что она явно мечтает оказаться в каком-нибудь совсем другом месте. Я ожидаю, что она в любой момент назовет меня невыносимой старой коровой. И делаю все, что в моих силах, чтобы услышать эти слова.
Фотографию своего безголового первого мужа в красивой новой рамке я передвинула на самый край этого, как его там, поставив ее перед всей остальной улыбающейся семьей Трюмо. Моим детям нравится видеть ее там, а меня это даже не раздражает.
У окна, спинами к саду или парковке, стоят Фелисити и Чарити со своими большими пальцами и смартфонами – что странно, поскольку сейчас они в университете и по крайней мере у одной из них проблемы с биологией.
Медсестра смеется и стучит мне по коленке крошечным молоточком. Она принесла мне дополнительную подушку и доску для игры в скрэббл. Когда она закончит с этим своим молоточком, мы с ней прекрасно проведем время, составляя всякие слова – вместе. У нее это неплохо получается, хотя я все еще пытаюсь научить ее жульничать.
Сумеречная девушка приносит чай. Во всяком случае, чай приносит девушка. Я понятия не имею, кто она и откуда взялась. Наверное, я попытаюсь это выяснить.
Славный парнишка – в моей ванной, трансгендерно-дружественной. Он что-то там делает со своей грудью – боком и задом наперед, по своему обыкновению. Я не уверена, что Господь Бог, или Иисус, или кто там еще, без разницы, имеет к этому какое-то отношение, да и вообще это не мое дело. Парнишке требуется уединение.
А вот и малый, который здесь не живет. По выражению его лица я вижу, что он хочет мне все растолковать. Вот же старый дурак… Я от него в полном восторге. Просто по старой памяти спрашиваю у него, с какого он этажа.
– О, – с изумленным видом восклицает он, – я здесь не живу!
– Просто не могу передать, – отвечаю я, – насколько я рада слышать от вас эти слова!
– Мама, – говорит моя дочь, – ты меня щекочешь!
И радостно хихикает. Ну, может, и нет, но тем не менее.
Ах да, и где-то здесь еще и чихуахуа. Где же пингвин, когда он так нужен?
Большой ежедневник лежит открытым на этом, как его там. Мне не нужно в него заглядывать. Я и так знаю, что в нем. Я знаю, что произойдет.
Меня не волнует, что там за окном, на самом-то деле, равно как и мой пароль. У моего сына и моей дочери есть мой пароль, и, насколько я могу судить, это делает их счастливыми или что-то в этом роде. И, конечно же, теперь они оба обладают Властью Вечности.
Мой сын, похоже, успешно справляется со своими затыками, и пусть даже его попа уже никогда не будет такой чистой, как прежде, – ну что ж, пофиг, как сказали бы Электрисити и Чатни. Кстати, у мой дочери теперь появился совершенно новый набор тяжких крестов, чтобы чувствовать себя занятой и уставшей, поскольку Электрисити и Чатни уехали в университет, а ее место в моей ванной занял славный парнишка.
Что же касается меня, то мне не нужен пароль. Мне даже не нужно имя. Иногда я вспоминаю того безумца в саду, который летел, хохоча, как лорикет, прямо туда, где была моя голова – или когда-то была. Даже и не думая бережно обращаться с ней. Наверное, порой люди чересчур уж бережно относятся к головам других людей. Но тем не менее. Ничто не способно остановить память и забвение, понимание и непонимание, любовь и потерю, пока что-то этого не сделает.
А тем временем – о каком бы времени ни шла речь, том или этом – этого достаточно. Я стала Розой. Это имя ничем не хуже любого другого. Наверное, Роза – это мой пароль, а может, это я ее пароль.
Я знаю то, что я знаю.
Я – то, что я есть.
Ну а все остальное – это… Как это там говорится…
Збтосмти.
Благодарности
Благодарности
За все эти годы мне уже трижды доводилось воспользоваться гостеприимством международного дома писателей «Варуна» (в 2001, 2004 и 2022 годах) и трудно выразить, насколько это помогло мне обрести уверенность в себе, чтобы действительно заниматься этим странным, таинственным делом – писать.
Кэрол Мейджор увидела эту рукопись в «Варуне» в 2022 году, и ее понимание замыслов и особенностей романа я могу охарактеризовать лишь как сверхъестественное.
Не могу не выразить огромную благодарность моему литагенту Мелани Остелл, которую Роза «зацепила» с самого начала и которая подтолкнула меня к тому, чтобы книга получилась именно такой, какой она и должна была быть. Твой ясный взгляд и откровенная прямота, Мелани, – это как раз то, что мне тогда требовалось.
Моя особая признательность – Джейн Пэлфрейман и Женевьеву Бузо из «Аллен и Анвин» – ваш энтузиазм и поддержка многое для меня значили.
Анджела Хэндли, Али Лавау, Клара Финли и Джош Дарем – большое вам спасибо за ваш профессионализм и внимание к деталям.
Спасибо специалистам по международному авторскому праву Неррили Вейр и Фионе Хендерсон из «Болд Тайп» – за то, что Розу теперь знают во многих уголках земного шара.
Спасибо моей маме, Олли, за ее жизнерадостную неукротимость. И спасибо моей теще, Джой, за всякие несуразности и пингвинов.
А еще Деборе. Всех слов, которые мне известны, никогда не будет достаточно.