– Обрушиться?

Забавное слово. Хотя и не настолько забавное, чтобы рассмеяться, но я все равно смеюсь. Или, по крайней мере, хихикаю. Наверное, из-за нервозности, или волнения, или из-за того, что сейчас середина ночи, а я стою на самом верху пожарной лестницы, которая такая высокая, что даже не видно пожара внизу, и в ночной рубашке разговариваю с некой могущественной силой, которой, может, вообще тут нет.

– Все закончилось бы очень быстро, – говорит он.

– Вас, может, вообще тут нет, – говорю я ему.

– Вас тоже, – говорит он.

О боже… Он знает, чего я опасаюсь.

– Может, вы уже мертвы, Роза. Вы ведь это знаете, не так ли?

– Вообще-то я не уверена, что хоть что-то знаю.

О боже… Теперь я говорю ему правду. Это совсем на меня не похоже. Наверное, я сплю.

– Вы можете легко это выяснить, раз и навсегда. Просто немного наклонитесь вперед. Просто отпустите ходунок. Вот и все, что вам нужно сделать. И тогда вы будете знать наверняка. Либо вы умрете, и все на этом закончится, либо вы уже мертвы – но, по крайней мере, вы будете знать наверняка.

Искушение велико.

Я убираю руку с ходунка. Наклоняюсь вперед. И чем больше я наклоняюсь, тем круче становятся ступеньки. Это словно стоять на вершине очень высокой горы. Я вижу лестницу почти до самого низа, где должен быть огонь, и вижу, как обрушиваюсь туда. Вижу, как ломаю себе шею. Вижу, как Менеджер по Исходу позади меня улыбается своей золотой улыбкой.

Еще немного наклоняюсь вперед…

И тут я смеюсь. Наверное, от волнения. Но еще и от того, что все эти размышления о горах и шеях заставляют меня еще больше задуматься о горах и шеях.

О моем безголовом первом муже с его могучей шеей, на которую мне приходилось поднимать взгляд, и о том, как когда я подняла на нее взгляд, он одним ударом лишился головы и обрушился, как гора.

И о дядечке постарше – о том, как прекрасны были эти его пятнышки на шее, потому что они не были чем-то другим, и мы могли вечно держаться за руки в саду, залитом солнцем.

Откуда-то из глубины моего живота вырывается смех – какой-то животный, но при этом живительный и животворящий. Он так стремительно скатывается вниз по лестнице, что может даже затушить пожар. Или же раздуть его еще пуще.

– Прекратите смеяться, – говорит Менеджер по Исходу.

Он прав конечно же. Потому что, конечно же, было и кое-что еще, о чем дядечка постарше забыл мне сказать.

Я прекращаю смеяться.

– Еще немного, – говорит он у меня за спиной. – Еще чуть-чуть, и все закончится.

И я опять вижу, как дядечку постарше увозят прочь, увозят из сада.

Я колеблюсь.

Я даже пошатываюсь.

Но не обрушиваюсь.

Менеджер по Исходу позади меня начинает раздражаться.

– Ну давайте же, – нетерпеливо говорит он. – Вы ведь знаете, что сами этого хотите.

Он прав. Он очень хорош в своем деле. Наверное, это и вправду то, чего я хочу. Или, по крайней мере, для этого пришло время.

И тут вдруг что-то… Что-то, что почти уже здесь. Что-то, что я почти слышу.

– Ну да, это ведь не жизнь… Вы же не хотите и дальше так жить, Роза?

Я ничего не могу с собой поделать. Я опять начинаю смеяться. И не могу остановиться. Потому что я и вправду что-то слышу. Мы далеко от окна, но есть свет. Дневной свет, солнечный свет – где-то. Скоро он будет повсюду. Я знаю это, потому что слышу, как он приближается. Это очень слабый отзвук очень громкого шума, доносящийся откуда-то издалека и неуклонно приближающийся.

Шум птиц, летящих прямо на меня.

– Я не знаю, жизнь это или нет, но чем бы это ни было…

И я поворачиваюсь к Менеджеру по Исходу лицом, но его уже там нет, так что не утруждаюсь продолжать.

Вполне можно и посмеяться.

– И не называйте меня нудой.

Мы с моим ходунком вновь начинаем двигаться. Возвращаемся обратно по светлеющим коридорам. Шум птиц теперь очень громкий и смешивается со всеми обычными утренними звуками этого места. Чашечек чая и лекарств, крошечных молоточков, стучащих по коленкам, фрикаделек и бинго.

Одну за другой я миную надписи «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ».

Я знаю, что должна сделать.

Я думаю про славного парнишку, который больше не моет полы.

И подумываю о том, чтобы загородить кое-кому проход. Или перекрыть кислород – так вроде принято выражаться у людей в водолазных костюмах?

И вот я в своей комнате.

Я знаю, что буду делать. Я сделаю так, чтобы кое-что произошло.

Ничего не происходит.

И вот я так и лежу на своей кровати, глядя в потолок. Это просто еще одна ночь. И кажется, будто она может длиться вечно, как и все остальные ночи.

Только теперь меня не проведешь. Я знаю, что ничего не меняется, пока это вдруг не произойдет. Ничего никогда не происходит, а потом вдруг происходит очень быстро.

Ничего не происходит еще какое-то время.

И тут из моей ванной комнаты вдруг выходит славный парнишка со своей шваброй.

А может, и нет. Хотя не то чтобы это не славный парнишка – это точно он, и выходит он точно из моей ванной комнаты. А вот насчет швабры я не уверена. Допустим, у него действительно есть швабра, потому что мне нравится это себе представлять, а также потому, что это может служить объяснением, что он делал в моей ванной комнате. Если только он не выяснил, что это трансгендерно-дружественная ванная комната, как мне хотелось бы думать, хотя я и не могу быть в этом уверена.

В любом случае, это славный парнишка, и я рада его видеть. Если сейчас он и не моет пол, то уж определенно движется боком, или же неопределенно движется боком, если и вовсе не пятится назад. Продвигается вперед и в то же время, как это там называется, репостит. И наступает, и отступает, и подтягивается, и оттягивается. И появляется, и исчезает за занавесом своей челки, поблескивая своими серьгами, которые у него в бровях, в носу, на губах и даже вроде на языке, хотя этого просто не может быть. И его женская грудь почему-то кажется больше, чем обычно.

– Подойди поближе, – говорю я ему. – Дай мне взглянуть на твою потрясающую грудь.

Наверное, я сказала что-то не то, поскольку он отодвигается назад и вбок и произносит что-то из-за своей челки – может, «нах», или «мля», или «жопа», – но, как обычно, славный парнишка проглатывает слова, когда произносит их, и я понимаю, что он хочет подойти ближе, только потому, что он отодвигается еще дальше.

– Я тут подумала… – говорю я, что не совсем соответствует действительности. Ощутила, вообразила, предположила… Возможно, даже вспомнила, хотя обычно я забываю. – Я тут подумала, что вроде знаю, какой у меня пароль.

– Нах, – говорит славный парнишка и ускользает в угол комнаты, поворачиваясь ко мне спиной, а не грудью.

Мне удалось привлечь его внимание.

Он не подходит ближе, пока я лежу, поэтому делаю единственное, что могу, – перестаю лежать и встаю с кровати. Я не хочу пользоваться ходунком, но у моих ног другие планы, так что я вроде как кренюсь, заваливаюсь вбок на этого славного парнишку – который, конечно, и сам вихляется из стороны в сторону, – и не успеваем мы опомниться, как уже нас обоих мотает по комнате, а я цепляюсь за него, как будто он мой Спаситель или моя швабра, так что если б кто-то сейчас увидел нас, то решил бы, что мы, как это там называется… вальсируем в темноте, причем очень неумело.

– Мать, мать, мать, – шепчет славный парнишка мне в ухо – так мне, по крайней мере, кажется.

– Да, да, да! – говорю я.

Мы плотно прижаты друг к другу. Я из последних сил цепляюсь за него.

– Дорогой ты мой, – говорю я. Просто не удерживаюсь.

Он такой славный – он ничего не говорит.

Так что мы еще немного, как там это говорится, выделываем кружева по комнате. Он так нежен со мной и так крепко прижимает меня к себе, в то же самое время пытаясь отстраниться от меня.

– Мне нужна твоя помощь, – говорю я ему.

– Идинах, – говорит он, и я понимаю, что все будет хорошо.

В конце концов, продолжая продвигаться куда-то не туда, мы все-таки добираемся туда, куда я хочу, а именно к двери. Он очень мягко пытается оттолкнуть меня, но я толкаю его в ответ, и так вот боком и задом наперед мы вываливаемся в коридор. Так и вальсируем вместе по коридорам мимо надписей «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ» – шаг вперед и два куда-то еще, – пока каким-то образом не оказываемся в интернет-салоне.

Может, это происходит и не совсем так, но все-таки происходит, и именно так я это помню, так что пофиг, как сказали бы Фелисити и Частити.

В интернет-салоне уже есть кто-то еще.

Это малый, который здесь не живет, – сидит совсем один в темноте перед компьютером и смотрит на гору. У него такой вид, будто он здесь уже давным-давно. У него такой вид, будто он уже устал ждать, когда что-то произойдет, и сдался. У него такой вид, будто у него не осталось сил, чтобы сдвинуть эту гору.

Хотя лицо у него светлеет, когда он видит нас – или, по крайней мере, этого славного парнишку. Как будто не хуже меня знает, что этот славный парнишка – наш единственный шанс.

Малый, который здесь не живет, освобождает для нас место перед компьютером и заглядывает мне через плечо, когда мы приступаем. Или, вернее, когда приступает славный парнишка, а я заглядываю славному парнишке через плечо.

Мы смотрим на гору.

Славный парнишка касается этих, как у пианино, и гора исчезает. Раз – и нет ее. Но на ее месте появляется прорезь, как в почтовом ящике. Однако даже это не проблема для славного парнишки. Для него много чего проблема, но только не это.