Кухарка забывает про кофе, несмотря на четкие указания обязательно его подавать, когда у нас гости. Приходится обойтись сигаретами, хотя прекрасно знаю, что Жена Нашего Викария не курит и никогда не курила.

Тема концерта снова выходит на первый план, и с Роберта берут обещание, что он будет объявлять номера. Жена Нашего Викария любезно говорит, что все были бы очень рады, если бы Вики для нас станцевала. Отвечаю, что она еще будет в школе, и Жена Нашего Викария говорит, что она знает, просто было бы очень здорово, если бы та была не в школе и станцевала. Неблагодарно думаю, что это исключительно бессмысленное наблюдение.

Жена Нашего Викария спрашивает, чем я занимаюсь днем, и предлагает совместно нанести визит новым жильцам из бунгало и покончить с этим вопросом. Настроенные столь радушно, отправляемся в путь на нашем «стэндарде», и Жена Нашего Викария замечает (что было излишне), мол, как прекрасно, что этот автомобиль все еще ездит.

Разговор идет по накатанной, только я вдобавок надеюсь, что жильцов бунгало не окажется дома, а Жена Нашего Викария – что они купят билеты на концерт.

Надежды на то, что новых соседей нет дома, разбиваются вдребезги, как только мы подъезжаем к воротам. Девушка в кретоновом комбинезоне, женщина в очках (возможно, мать) и мужчина в твидовом костюме, согнувшись пополам, самозабвенно трудятся на участке. Все они дружно выпрямляются, вытирают руки об одежду (странным образом напоминая раскоординированную массовку мюзикла) и делают вид, что рады нас видеть. Увлеченно беседуем об альпинариях, затем нас приглашают в дом, а кретоновый комбинезон и твидовый джентльмен, который оказывается гостящим дядюшкой, продолжают работу в саду.

Рассказываем про концерт (два билета по шиллингу и шести пенсам благополучно проданы), хозяйка делится подозрением, что воробьи свили гнездо в водосточной трубе, я говорю, что да, именно так они и делают, Жена Нашего Викария поддерживает меня в этом мнении, и вскоре мы уезжаем.

На обратном пути через деревню Жена Нашего Викария говорит, что хорошо бы еще заглянуть к мисс Пэнкертон, тоже поговорить о концерте. Возражаю, но безуспешно. Еще из сада слышно, что мисс Пэнкертон музицирует на скрипке. Вскоре она высовывается из окна первого этажа и кричит (не прекращая играть), чтобы мы проходили в дом. Мы проходим, и она довольно небрежно швыряет скрипку на диван, где уже чего только нет – стопка книг, нот и газет, инструменты для плетения из мочала, садовая шляпа, молоток, долото, банка с печеньем и несколько корзинок, – и пожимает нам руки. Мне она говорит, что, по всей видимости, я последовала ее совету и в книге отпустила многое из того, что меня сдерживало. Готова с пеной у рта отрицать, что следовала хоть каким-то советам мисс П. или вообще замечала, что она их дает. Мисс П. тем временем говорит, что я должна обращать больше внимания на Стиль. Непонятно, что она имеет в виду, книгу или одежду. (Если последнее, то это невероятная наглость, поскольку сама мисс П. в знойный летний день одета в краснокирпичное суконное платье, расшитое стеклярусом и дополненное отвратительной краснокирпичной манишкой с тремя оборками, застегнутой под горло.)