Думаю, буря продолжалась не дольше десяти-пятнадцати минут, но, казалось, она тянулась и тянулась бесконечно. А потом она наконец прекратилась, словно сказочная фея взмахнула волшебной палочкой и вокруг внезапно воцарилась полнейшая тишина, ни звука вокруг, а на переливающемся шелке темнеющего фиолетового неба засияли яркие звезды.

К концу жизни мой отец стал большим поклонником рубаи Омара Хайяма. Он любил читать их вслух каждому, кто был готов его слушать. При его болезни в этом не было ничего удивительного, но для юноши пятнадцати лет, каковым я был ко времени его смерти, подобные размышления о смерти и смысле жизни были не вполне естественны. Тем не менее некоторые строки врезались в мою память, и теперь мне вспомнились кое-какие из них.

Мы остановились там, где поверхность льда, перестав быть ровной, вздыбилась большими беспорядочно торчащими плитами, ломаясь о старый прибрежный лед. Солнце исчезло за горизонтом, небо снова стало заволакивать тучами, и становилось совсем темно. Мы расположились со своими спальниками у поднявшейся ледяной плиты, чтобы спрятаться от ветра, дувшего с северо-запада со скоростью в четыре балла, чего было достаточно, чтобы на открытых местах бежала снежная поземка. У нас с собой была маленькая спиртовая горелка, и когда, заварив себе крепкого, с большим количеством сахара чаю, мы стали его пить — первое горячее питье с тех пор, как мы ушли с «Айсвика», — я процитировал Айану ту пару строк:

— Звездный купол — не кровля покоя сердец,

Не для счастья воздвиг это небо Творец.

Я замолчал, дальше вспомнить не получалось.

— Что-то там о неизбежной смерти…

Он покачал головой, хмурясь.

— Смерть в любое мгновение мне угрожает. Да, именно.

И последнюю строку я продекламировал вместе с ним:

— В чем же польза творенья? Ответь наконец!

Он сидел, скрестив ноги, словно жрец какого-то божества, сжимая в ладонях жестяную кружку с ритуальным напитком.

— Рубаи. Очень уместно, — задумчиво проговорил он, и его акцент стал особенно заметным. — Грех и искупление, смерть и то, что за ней следует, да, но, я надеюсь, пока нам рано об этом говорить.

Отрешенное выражение внезапно слетело с его лица, и он, наклонившись, мрачно сказал:

— Жизнь и смерть, добро и зло. Запомните, молодой человек, в случае с Ангелом никакого добра нет, одно зло. Помню, — прибавил он, — как-то мне сказал один врач, сельский врач, что в результате близкородственного скрещивания потомство может выродиться до первобытного состояния, даже более того, до состояния чудовищ. Прямо слышу его слова: «Чудовища, нет другого более подходящего слова для этого». И потом он рассказал мне жуткую историю о мальчике, оставшемся сиротой и усыновленном доброй семейной четой, не имевшей собственных детей. Этот маленький ублюдок вырос в монстра, лишившего их всего, что они смогли заработать тяжким трудом в течение своей жизни, а потом убил их по одной лишь той причине, что захотел единолично распоряжаться тем жилищем, под крышу которого его приняли эти добросердечные люди.