– Да. Все нормально, трибун, – ответил легат, поднимаясь на ноги и судорожно глотая воздух. – Я обязан тебе не просто жизнью, но и честью. Погибнуть от женских рук, при таких обстоятельствах – такой позор!

В этот момент отряд Пета начал пробиваться на свободу. В сомкнутом строю, колено к колену, кавалеристы прокладывали себе путь, топча пытавшихся сдержать их фракиек. Еще уцелевшие в очажках сопротивления всадники приободрились, замахав мечами с яростью, которой их отчаянным противницам нечего было противопоставить. Постепенно разрозненные группы сливались, вынуждая женщин с потерями подаваться назад. Тем самым уцелевшие ауксилиарии получили время прийти в себя. Из первоначальных четырехсот восьмидесяти воинов алы в седле оставалось сто шестьдесят, еще девяносто, включая Веспасиана и Помпония, оказались спешенными. Почти половина наездников устилала телами разбухший от дождя грунт. Пришло время отплатить за их смерть.

Главная битва еще бушевала. Передав функции охраны фланга Четвертого Скифского двум очередным снятым со стены когортам, ауксилиарии начали сбивать фракиек в плотную толпу. Нескольким десяткам удалось прорваться и убежать к оставленным на склоне детям, но большинство оказалось в окружении. Женщины, не кричавшие более, ожидали решения своей судьбы. Ни одна не пала на колени, моля о пощаде – им ли было не знать, что ее не будет? Они готовы были умереть, как умирали их мужчины, на глазах у своих детей, оставаясь непокорными до конца.

Всадники спешились и с металлическим скрежетом извлекли из ножен мечи. Раздался приказ. Веспасиан стиснул рукоять гладия, вскинул овальный кавалерийский щит и шагнул к неподвижным женщинам. Даже когда его клинок вошел в горло молоденькой девушки, ни одна из женщин не издала ни звука и не шевельнулась. Беззащитные, они стояли, полные презрения к режущим их римлянам. А те безжалостно вершили месть, думая о своих павших товарищах.

Веспасиан прорубал себе путь, круша молодых, старых, красивых и безобразных. Исполненный ненависти и ярости, он не видел разницы. Это совсем не напоминало завораживающий восторг битвы. В нем пробудилось загнанное вглубь стремление человека уничтожать всех, кто не принадлежит к одному с ним народу, племени, клану, наслаждаясь осознанием того, что их смерть приносит благо и безопасность его нации.

Когда последние из фракиек пали под ударами окровавленных мечей, ауксилиарии, удовлетворившие жажду мести, повернули назад. Не слышалось победных кличей, никто не обнимал товарища, радуясь, что битва окончена и он остался жив. Кавалеристы просто расселись по седлам и застыли в ожидании команды, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Глубоко уязвленная гордость доставляла им мучительную боль.