— Можно?

— Это ведь и твои покои, — спокойно ответила Элэйс. — Могу ли я воспретить тебе войти?

— Какой холодный прием, — вымученно усмехнулся Гильом, закрывая за собой дверь. — Мне бы хотелось, чтобы меня принимали по доброй воле, а не из чувства долга.

— Я… — Элэйс запнулась, выбитая из равновесия нахлынувшим на нее желанием. — Я счастлива видеть тебя, мессире.

Как легко было бы уступить. Отдаться ему целиком!

Она закрыла глаза, почти ощущая, как гладят ей кожу его пальцы, легкие, как шепот, естественные, как дыхание. Ей представилось, как она склоняется к нему, прячется в его объятиях. Голова у нее закружилась, ноги подгибались.

«Я не могу. Не должна».

Элэйс заставила себя открыть глаза и отступить на шаг.

— Не надо, — шепнула она. — Пожалуйста, не надо.

Гильом взял ее руку в свои. Элэйс видела, что ему не по себе.

— Скоро… если не воспретит Господь, мы сойдемся с ними лицом к лицу. Когда придет срок, мы все — Альзо, Тьерри — все выедем в поле и, быть может, не вернемся.

— Я знаю, — мягко сказала она, с жалостью глядя в его помертвевшее лицо.

— С самого возвращения из Безьера я дурно обходился с тобой, Элэйс. Тому нет ни причин, ни оправданий. Я сожалею и пришел просить у тебя прощения. Я слишком ревнив, и ревность часто заставляет меня говорить то… в чем я после раскаиваюсь.

Элэйс взглянула ему в глаза, но заговорить не решилась, не понимая собственного сердца.

Гильом шагнул ближе.

— Но тебе не противно видеть меня?

Она улыбнулась:

— Мы так давно не виделись, Гильом, что я не знаю, что и думать.

— Ты хочешь, чтоб я ушел?

Слезы подступили к глазам, и это помогло Элэйс устоять. Она не желала показывать ему своих слез.