Сантэн выбила столб искр и наклонилась, раздувая пламя. С криком удивления и страха бушмены суеверно попятились. Только когда костер разгорелся, Сантэн удалось их успокоить; они вернулись и дивились стали и кремню. Под руководством Сантэн О’ва быстро научился высекать искры, и радость его была непосредственной и детской.

Как только ночь принесла облегчение от жары, устроили пир: зажарили печень, рубец и почки, завернутые в белый жир, покрывавший внутренности. Пока женщины возились у костра, О’ва танцевал для духа сернобыка. Как и обещал, прыгал высоко, как в молодости, и пел, пока не охрип. Тогда он присел к костру и начал есть.

Подбородки бушменов блестели от жира, жир стекал по щекам; они ели, пока животы у них не раздулись, как аэростаты, и тяжело легли на колени; они ели еще долго после того, как Сантэн насытилась.

Всякий раз как их челюсти замедляли движение, а сами бушмены начинали мигать, точно совы при свете костра, Сантэн решала, что они насытились. О’ва, положив обе руки на живот, переваливался вдруг с одной ягодицы на другую, и его морщинистое лицо искажалось от натуги. Он пыхтел и силился до тех пор, пока ему не удавалось раскатисто и громко пукнуть. Х’ани по другую сторону костра отвечала таким же оглушительным треском, и оба покатывались со смеху, продолжая набивать рты мясом.

Засыпая, Сантэн, сама объевшаяся мясом, решила, что такая оргия, по-видимому, совершенно естественна для людей, привыкших к постоянным лишениям и оказавшихся вдруг перед целой горой мяса, сохранить которое сколько-нибудь долго нет никакой возможности. Однако, пробудившись на рассвете, она с изумлением увидела, что пир бушменов продолжается.

Днем, когда жгло солнце, бушмены с раздутыми животами лежали в тени под навесом из шкуры сернобыка и храпели, но на закате развели костер и снова принялись есть. К этому времени то, что осталось от туши, сильно попахивало, но это, казалось, только разжигает аппетит людей племени сан.

Когда О’ва встал и, пошатываясь, побрел в сторону от света по своей личной надобности, Сантэн заметила, что его ягодицы, морщинистые, свисавшие, когда спускались с дюн, как пустые мешки, теперь стали круглыми, плотными и блестят.

«Совсем как горб у верблюда», — засмеялась Сантэн. Х’ани тоже рассмеялась и протянула ей кусок желудка, пропеченный и хрустящий.

И снова они весь день спали, как питоны в гнезде, переваривая гигантскую трапезу, но на закате О’ва с сумками, набитыми черными полосками сушеного мяса сернобыка, первым двинулся на восток по освещенной луной равнине. На голове он нес сложенную шкуру.