О’ва лег животом на песок и взял в губы конец трубки. Сидя рядом, Х’ани внимательно наблюдала за ним, держа в руке очищенную от коры веточку; открытые яйца-бутылки стояли возле нее.

— Я готова, охотник моего сердца, — сказала она, и О’ва начал сосать.

Из своего убежища Сантэн наблюдала, как О’ва превратился в человека-мехи. Его грудная клетка заходила ходуном, вздымаясь и опускаясь. Казалось, что всякий раз, как старый бушмен со свистом вбирал в себя воздух, грудь его увеличивалась вдвое, а потом Сантэн всем существом ощутила, с каким большим сопротивлением поднимается по трубочке тяжелый груз. Крепко зажмуренные глаза совсем исчезли под морщинистыми мешками век, а потемневшее от натуги лицо приобрело цвет коричневой тянучки. Все тело О’ва дрожало и подергивалось, он раздувался, как лягушка, а потом, съежившись, раздувался опять, напрягая все силы, чтобы тяжелый груз поднялся вверх по тонкой камышовой трубке.

Вдруг у него в горле, не перестававшем работать ритмично и мощно, как насос, что-то пискнуло. Х’ани, наклонившись, осторожно просунула ему в уголок рта оструганный прутик. Чистая, как алмаз, капелька воды появилась на губах бушмена и скользнула по прутику; задрожав на мгновение на его конце, она упала в яйцо-бутылку.

— Хорошая вода, певец моей души! — подбодрила Х’ани. — Хорошая сладкая вода.

Капли, падавшие изо рта О’ва, превратились в непрерывную серебристую струйку, а он все высасывал и высасывал воду. При каждом выдохе она текла чуть быстрее.

Тут требовались огромные усилия, потому что О’ва поднимал воду с глубины шести с лишним футов. Сантэн благоговейно смотрела, как он без остановки наполняет одну бутылку-яйцо, потом вторую, потом третью.

Х’ани сидела на корточках возле него, с необыкновенной нежностью в голосе подбадривала, поправляя прутик и бутылки, что-то тихонько напевала, и Сантэн вдруг охватило незнакомое, пронзительное чувство глубокой симпатии к этой паре старых бушменов. С необыкновенной ясностью она поняла: радости и пережитая трагедия, все испытания, выпавшие на их долю, плавились в одном горниле, сделали этот союз столь прочным и неразрывным, что двое стали единым целым. Годы тяжкой жизни одарили их удивительным чувством юмора и удивительной отзывчивостью наравне с мудростью и стойкостью, но более всего — любовью. И Сантэн позавидовала им от всей души.

«Если бы только, — думала она, — мне найти человека, с которым у меня возникла бы такая же связь, какая соединяет этих двоих».

В это мгновение она поняла, что полюбила стариков.

Наконец О’ва откатился от трубки и лежал, тяжело дыша и содрогаясь, как марафонец после бега. А Х’ани принесла Сантэн бутылку-яйцо.