«О Боже, неужели все было напрасно? Я пришел, чтобы нести слово твое, но никто меня не слушал. Я пришел, чтобы обратить грешников, но не изменил ничего. Я пришел проложить дорогу христианству, но ни один христианин не последовал за мной. Молю тебя, Господи, яви мне знак, скажи, что путь мой был верен, а цель – истинна!»

Зуга откинулся назад, закрыв лицо руками. Глаза жгло не только от усталости – он был глубоко тронут. Фуллер Баллантайн легко вызывал ненависть к себе, но презрения не заслуживал.

Робин тщательно выбрала место – на берегу отдаленного бочажка в сухом русле, скрытого от посторонних глаз, – и время, знойный полдень, когда солдаты и носильщики мирно храпели в тени. Фуллеру доктор дала пять капель драгоценной опийной настойки, чтобы утихомирить, и оставила на попечении женщины каранга и Джубы, а сама спустилась с холма к брату.

За десять дней, прошедших с появления Зуги, они едва перемолвились парой слов. Майор ни разу не наведывался в пещеру, и Робин видела его лишь раз, когда спускалась в лагерь за продуктами. Получив через Джубу записку с требованием вернуть бумаги отца, Зуга тут же прислал носильщика с жестяной коробкой. Такая поспешность вызывала подозрение. Взаимное недоверие росло, отношения брата с сестрой ухудшались, и поговорить нужно было немедленно, пока они не рассорились окончательно.

Зуга ждал, как она и просила, у болотца с зеленой водой, в редкой тени дикой смоковницы, и курил самодельную сигару из местного табака. Увидев сестру, он вежливо приподнялся, но взгляд остался настороженным.

– У меня мало времени, милый братец, – ласково начала Робин. Зуга мрачно кивнул. – Отца нельзя оставлять надолго. – Она замялась. – Не хотелось просить тебя подниматься на холм, раз тебе так неприятно. – В глазах брата сверкнули зеленые искры, и она поспешно продолжила: – Нужно решить, что делать дальше, не сидеть же здесь до бесконечности!

– Что ты предлагаешь?

– Отец чувствует себя намного лучше. Я подавила малярию хинином, а другая болезнь… – запнулась Робин, – поддается лечению ртутью. Меня всерьез беспокоит только его нога.

– Ты говорила, что он умирает, – спокойно напомнил Зуга.

Робин, не выдержав, фыркнула:

– Что ж, сожалею, что приходится тебя разочаровывать.

Лицо Зуги превратилось в бронзовую маску. С трудом сдерживая ярость, он хрипло процедил:

– Это недостойно тебя.

– Прости, – виновато потупилась она, потом глубоко вздохнула. – У отца сильный организм, он борется, а еда, лекарства и хороший уход сотворили чудеса. Думаю, если вернуть его в цивилизованный мир и доверить опытному хирургу, можно было бы вылечить язвы на ноге и даже срастить кость.