– Я проверил, – сухо сказал он, – у тебя сто фунтов пороха, это даже больше, чем понадобится.

– Ты не хочешь попрощаться с отцом?

Он натянуто кивнул и подошел к носилкам, избегая смотреть на женщину машона, стоявшую рядом.

– До свидания, сэр, – официально кивнул он, наклонившись к Фуллеру Баллантайну. – Желаю вам быстрого безопасного путешествия и скорейшего выздоровления.

Сморщенное беззубое лицо повернулось к Зуге. Сероватый свет зари отражался на бритой голове бледными фарфоровыми отблесками, глаза, живые и подвижные, как у птицы, безумно сверкали.

– Господь мой пастырь, и не убоюсь зла, – чуть различимо прошамкал больной.

– Так точно, сэр, – серьезно кивнул майор, молодцевато отдавая честь, – в этом не может быть никаких сомнений.

Отступив на шаг, Зуга кивнул туземцам, и носилки двинулись навстречу бледному желто-оранжевому восходу.

Брат и сестра в последний раз стояли бок о бок, глядя на проходящую колонну. Прошли последние носильщики, рядом осталась только маленькая Джуба, и Робин порывисто обняла брата, пристально вглядываясь ему в глаза.

– Не могу поверить, – воскликнула она, – неужели мы так и расстанемся?

На мгновение плечи майора обмякли, но он снова чопорно выпрямился.

– Это не прощание, – буркнул он. – Я последую за тобой, как только выполню то, что необходимо. Мы снова встретимся.

Робин бессильно опустила руки, отстраняясь.

– Ну что ж, тогда до встречи, – печально кивнула она; брат упорно не проявлял душевной теплоты. – До встречи, – повторила она и пошла прочь.

Джуба двинулась следом за ней, догоняя караван.

Зуга стоял, прислушиваясь к стихающему пению носильщиков. Вскоре тишину нарушал лишь сладкоголосый хор африканских птиц, приветствующих новую зарю, да отдаленные завывания гиен.

В душе майора боролись противоречивые чувства. Он ощущал вину за то, что отпустил сестру, пусть даже с хорошим сопровождением, в опасный путь к побережью, и в то же время переживал, что ее отчет прибудет в Лондон первым. Между тем точность записей в дневниках старого Баллантайна весьма сомнительна, и еще неизвестно, можно ли на них полагаться. Однако сильнее всего было радостное облегчение: теперь он наконец отвечает только за себя и может не оглядываясь идти так далеко, как позволят крепкие ноги и несгибаемое упорство.

Он встряхнулся, скидывая с плеч груз вины и сомнений, и, полный радужных надежд, вернулся в покинутый лагерь, где ждал сержант Черут.

– От твоих улыбок дети плачут, – усмехнулся майор, – а уж от хмурой физиономии… Что тревожит тебя на сей раз, о, грозный истребитель слонов?