Константин заявил, что в любом случае о нем не стоит беспокоиться, ибо он представляет собой бесполезного калеку, не способного сесть на коня и поскакать в атаку или хотя бы поорудовать мечом на крепостных стенах. Эти его слова огорчили Ямину, и, к ее удивлению, никто, кроме нее, даже сам император, не стал возражать принцу.

Она почувствовала, что молчаливое согласие отца с его решением остаться в опасной зоне очень больно укололо принца, но эта обида хранилась где-то в глубине души, и он никогда бы в этом не признался – в том числе и перед ней. Император Константин просто кивнул, когда ему сообщили о твердом намерении его сына остаться в своих покоях. Все более назойливая мысль Ямины о том, что человека, которого она любит, небрежно оставляют плыть в одиночку по бурным водам, лихорадочно билась в ее мозгу, не давая покоя.

Начиная с того момента, как бомбарды прогремели в первый раз, из них стреляли практически непрерывно, и эти орудия чем-то напоминали девушке терзаемых своими хозяевами животных, которые в своей агонии только и делали, что визжали и рычали. Их присутствие у стен Константинополя уже даже стало казаться обыденным явлением, и постоянный грохот выстрелов, за которым следовал шум, производимый при ударе каменных ядер о стены, стал частью повседневной жизни – все равно как очередной приступ хронической болезни. Ямина теперь лишь изредка вспоминала ту свою жизнь, которой она жила до момента, когда это все началось, то есть до того, как она оказалась посреди хаоса с его разрушениями и неизменно усиливающимися страхом и ужасом.

Иногда, правда, обстрел прекращался, но только для того, чтобы дать возможность толпам турецких воинов броситься через открытое пространство к свежим брешам в стенах и попытаться проникнуть через них в город. Ров пока что позволял сдерживать эти самоубийственные попытки, однако вопли турок, бросающихся в атаку, были такими же отвратительными, как и грохот их бомбард. Коста говорил, что это были самые отчаянные из добровольцев султана – крестьяне и им подобные люди, которые бросили свои орудия труда и отправились на войну в надежде разбогатеть или, что было более вероятным, умереть смертью мученика.

Константин, как ни странно, относился ко всему, что сейчас происходило, равнодушно. Его собственный мирок, эдакий пустотелый стеклянный шарик, оставался неповрежденным, хотя находился в самом центре бури. За пределами его покоев и за пределами дворца царила суета: мужчины и женщины бегали туда-сюда, что-то уносили и что-то приносили, дети кричали и плакали… Вокруг дворца раздавались громкие команды и распоряжения, полные тревоги возгласы и крики, сливавшиеся в хаос звуков, а Константин, находившийся едва ли не в эпицентре событий, оставленный почти без присмотра и почти всеми позабытый, проводил свои дни так, как он проводил их в течение последних шести с лишним лет. Его стремление к уединению – и равнодушное отношение к этому уединению со стороны придворных, ряды которых сильно поредели, – действовало на Ямину удручающе.