«Жизнь проходила в молчании», – писала София Налковска. Соединительная ткань общества – газеты, клубы, школы, профсоюзы, университеты, книги – перестала существовать. Многие начали сильно пить. Желание выжить, найти тепло, добыть достаточное количество пищи поглощало людей. Писатель Анджей Тржебинский высказался очень откровенно: «Я пожран своей долбанной жизнью!»[410]

С сентября 1943 года по приказу губернатора Франка начались казни – каждый день за один раз убивали по тридцать-сорок случайных людей прямо на улице. Между 1941 годом и августом 1944-го 40 тысяч варшавян польского происхождения были застрелены в общественных местах, а 160 тысяч перевезены в трудовые лагеря. Варшава стала тюремным городом, которым правил страх, населенным людьми на грани голодания. Однако внутри этой урбанистической тюрьмы располагалась другая, еще худшая. Немецкие власти в первые месяцы оккупации принудили еврейскую общину (400 тысяч человек) заниматься расчисткой пострадавших от бомбежек районов; их имущество было реквизировано, а совместные молитвы запрещены. Первого апреля 1940 года началась работа по возведению стены вокруг участка в 1,3 квадратных мили[411] в северной части центра города. Очевидны были намерения устроить тут квартал для концентрированного проживания евреев, но никто все равно не понимал, что происходит. Только в августе 1940 года полякам-резидентам был дан приказ выселяться, а варшавским евреям – вселяться. Обе группы двинулись навстречу друг другу, и город погрузился в хаос. «Повсюду царила дикая паника, бесстыдный истерический ужас, – вспоминал Бернард Гольдштайн. – Огромное количество людей заполнило улицы, настоящая страна на марше»[412].

Пятнадцатого ноября ворота закрыли; 30 % населения Варшавы оказалось заключено на 2,4 % ее территории; евреи были полностью изолированы от внешнего мира за тремя метрами кирпича и колючей проволоки. Гетто стало золотой жилой для немцев-предпринимателей. Уже с мая 1941 город в городе заполнился крохотными фабриками, мастерскими и складами, тут производили матрасы и одежду, ремонтировали снаряжение для германской армии.

Обеспечение питанием держали на уровне голодания – 184 калории на человека в день по сравнению со скудными 699 калориями, позволенными полякам-неевреям (человек использует около трех тысяч калорий в день, занимаясь тяжелым физическим трудом). Дети становились экспертами в том, чтобы выбираться из гетто в поисках еды; контрабандисты-евреи и гои наживались на поставках продовольствия. Легальный продуктовый импорт гетто оценивался в 1941-м в 1,8 миллиона злотых, а контрабанда – в 80 миллионов. Те, кто мог это позволить, – люди со своим бизнесом, работой, сбережениями или собственностью, – питались куда лучше. Бедняки, безработные, сироты, беженцы и старики довольствовались жидким супом[413].