— Вы правы. За мысли, даже за еретические, наказывать нельзя. Но за отказ дать свидетельские показания — можно. Неужели вы действительно хотите, чтобы ваш отказ был записан в протокол? Вы производите впечатление разумного человека, и я надеюсь найти с вами общий язык.

Зиткаурис пожал плечами.

— Спрашивайте. На что смогу — отвечу.

— Это другой разговор. Расскажите, чем занималась

Алида Лоренц до войны, точнее — во времена Ульманиса?

— Ей принадлежал цветочный магазин на Гертрудинской.

— Лоренц была состоятельным человеком?

— Жила всегда шикарно. Умела устроиться, подладиться под любую власть.

— И под немецкую тоже?

— Еще как!

— Она сотрудничала с оккупантами?

— Не знаю, как с оккупантами, но с немецкими офицерами — это уж точно.

— А разве у Лоренц не было семьи, мужа?

Бледные уши Зиткауриса слегка порозовели.

— Для семейной жизни эта дрянь не годилась. Чего ради обзаводиться детьми, заботиться о муже? Ей бы только самой снимать пенки с жизни.

Дзенис наблюдал за ушами Зиткауриса, они невольно выдавали хозяина. Не получил ли он в свое время отставку, а теперь хочет задним числом свести счеты? Ну что ж, пускай…

— Много у нее в юности было поклонников?.

— Ого, эта бабенка и под старость не терялась. Штурмбаннфюрер фон Гауч влюбился в нее по уши и даже собирался увезти с собой в Германию, когда узнал…

Зиткаурис осекся.

— Что узнал? — резко переспросил Дзенис.