— Стоя здесь, внизу, легко говорить все, что угодно, — сказала Маша, и брови ее нахмурились.

— Но я могу подняться туда и прыгнуть, если тебе так хочется, — сказал он.

— Ну, прыгни. Прыгни — и тогда говори, — сказала она.

— Хорошо.

Он пошел к трамплину. Он в самом деле мог прыгнуть, он уже много раз прыгал с этого трамплина, но, отойдя от Маши, он подумал, что может быть случайность, что он не имеет права рисковать перед боем, и что если он повредит себе ногу или руку, то боя не будет. Он повернул назад. Маша смотрела на него, и он увидел в ее глазах то же выражение, как тогда, когда она смотрела на прыжок Иванова.

— Что же ты? — сказала она.

— Я не могу сегодня прыгать, — сказал он. Лицо его было спокойно.

— Жаль, — сказала она и отвернулась. Он молчал и смотрел на ее волосы. Волосы выбивались из-под синей шапочки, и мелкие завитки закрывали шею.

— Я замерзла, — сказала она.

— Пойдем, — сказал он. — Я провожу тебя, если можно.

Они пошли к лыжной базе. Сначала они шли быстро, чтобы согреться. Он заметил, что Маша старается идти по всем правилам, но движения ее несвободны. Лыжное оборудование у нее как у заправского чемпиона, но ходит она, как видно, не очень хорошо.

Потом на базе они оделись, связали лыжи и бегом спустились к станции. Поезд уже подходил.

В вагоне они сидели рядом и говорили всю дорогу. Они вспоминали школьные годы и товарищей, смеялись над учителями, и им было весело, и казалось, будто школа была совсем недавно, а с тех пор прошло уже шесть лет.

— Ты всегда был драчуном, — сказала она. — Ты был драчуном и задирой, и я терпеть тебя не могла.

— А я просто никогда не обращал на тебя внимания, — сказал он, смеясь.

— Ты вечно искал случая подраться. Ты был как петух, — сказала она. Ты и теперь любишь драться?

— Нет, — сказал он и мучительно покраснел. — Нет, Маша, теперь я совсем не люблю драться.

Она не заметила его смущения. Она не переставала говорить до самого города, а он молчал и смотрел на нее. Она казалась ему красавицей.

Она была в синей альпийской шапочке и в шубе с меховым воротником. Зимние сумерки быстро сгущались, и в вагоне становилось все темнее и темнее.

Потом Борис провожал ее до дому. Он нес ее лыжи. Она держала его под руку — и говорила, говорила без конца. Они попрощались в темной парадной, и, отдавая ей лыжи, он подумал, что случилось бы, если бы он обнял и поцеловал ее.