Грегори только усмехнулся:

— Дорогая, я по достоинству ценю твою самоотверженность и чувство долга, которыми ты руководствовалась, но каким образом тебе удалось попасть сюда, в Каринхолл?

Она пожала плечами:

— Это как раз было совсем нетрудно. Когда союзники перешли Рейн, я съездила в Лондон и переговорила с милым стариной Пеллинором. Поначалу он ни в какую не хотел пойти мне навстречу, хотя и соглашался с тем, что, когда война близится к завершению, нельзя упускать ни единой возможности, чтобы прекратить боевые действия. Он раздобыл мне рекомендательное письмо к Аллену Даллесу и организовал перелет в Швейцарию. Даллес поначалу тоже упирался, но когда понял, что в добрые старые времена я для Германа была не просто предметом ухаживаний, согласился на мое предложение. И вступил в игру: был организован караван Красного Креста по Германии, для меня оборудовали машину, чтобы я могла в ней спать и жить, — всем, короче, необходимым. И под эгидой Красного Креста я официально путешествую. Слава Богу, речь не шла о зонах и территориях, захваченных русскими, а немцы, как и американцы, уважают форму медсестры. Хоть и поулюлюкали мне вслед, однако пропустили без инцидентов. Так что вся дорога заняла у меня всего четыре дня.

— Уже за одно это тебя следует наградить крестом, — пошутил Грегори.

Эрика смеялась и целовала его.

— Эй, не относи все на счет моих благородных намерений спасти германский народ от всех ужасов войны. У меня, кроме того, были и личные причины.

— Ты надеялась узнать что-то обо мне?

— Конечно. Когда из Польши без тебя вернулся самолет, я чуть не умерла от горя. Неделями не ела, не спала — горевала. Но почему-то была убеждена в том, что ты жив, на свободе. А потом я почувствовала, что тебя поймали и ты теперь заключенный в концлагере. Всю осень у меня было ощущение, что тебе приходится очень несладко, но ближе к Рождеству у меня постепенно начало исчезать это ощущение. То есть я знала, что ты теперь не голодаешь и все в твоей участи поменялось в лучшую сторону. А потом я уже не знала, что и думать. Я, конечно, понимала, что в лагере ты живешь не под собственным, а каким-то чужим именем, следовательно, проследить твою участь очень трудно, если вообще возможно. Но я намеревалась сделать все возможное и горячо молилась Богу, чтобы он дал мне хоть какую-нибудь зацепку. У Германа я и не надеялась узнать что-либо о тебе, но когда я его увидела, меня будто кто-то толкнул: «Спроси!» И Провидение немедленно откликнулось на мои мольбы. А он только расхохотался и пообещал, что вечером раздобудет и привезет тебя в целости и сохранности. Я знала, что такими вещами он шутить не будет. Чуть в обморок от счастья не свалилась.