После нескольких часов беспокойного сна, усталый и разбитый, с раскалывающейся после «свидания» с Граубером головой, незадолго до полудня Грегори появился в бункере. Там он узнал, что накануне вечером Геббельс снова потребовал крови — на этот раз вопрос стоял о заключенных. Но не германских, с которыми Грегори некоторое время содержался в концлагере, они уже были уничтожены, а английских и американских военнопленных. Их вывезли из Кобленца и теперь держали в Баварии как заложников. Когда Геббельс заговорил об их умерщвлении, Гитлер вдруг задрожал, весь стал синий и заорал:

— Застрелить их всех, сволочей! Всех до одного!

Послали за Граубером, чтобы он передал приказ об этом массовом убийстве, а когда он неожиданно исчез, Гитлер, который теперь везде готов был видеть предательство, приказал исполнительному Хойглю из-под земли отыскать мерзавца. Когда же наконец, Граубера, доставили под конвоем и Хойгль начал докладывать о том, что он обнаружил Грегори привязанным к стулу на явочной квартире Граубера и его собирались пытать… с Гитлером случился очередной упадок сил, и Ева Браун настояла, чтобы его уложили в постель. Поддерживаемый верной подругой, Гитлер, едва волоча ноги, пошел в спальню, но, обернувшись, приказал лишить Граубера звания и посадить под арест до выяснения всех обстоятельств дела. Итак, экс-обергруппенфюрер теперь сидел в отдельной камере одного из внешних бункеров и ожидал решения своей участи.

Новости в бункер продолжали поступать безрадостные. Союзники быстро наступали на всех фронтах, русские снаряды уже падали в саду рейхсканцелярии. Но Гитлер все не оставлял надежды на то, что армия генерала Венка спасет его.

Вечером он получил самый страшный удар. Из Министерства пропаганды пришел Хайнц Лоренц с известием, только что переданным по Би-Би-Си о попытках Гиммлера вести переговоры о капитуляции через графа Бернадотта.

Когда торжествующий Борман принес Гитлеру это известие, фюрера охватила настоящая истерика. Как же так, его Генрих, которому он верил как никому другому, предал его. Это было немыслимо, но оспаривать справедливость утверждений англичан у него не было повода. Печаль сменилась приступом ярости. Гитлер бормотал проклятия, лицо его изменилось до неузнаваемости. Теперь он все понял: Штейнер был одним из людей Гиммлера и по приказу рейхсфюрера он не атаковал русские позиции, а ведь это могло спасти Берлин. Это был заранее спланированный заговор, нацеленный на уничтожение его — фюрера, честь и совесть нации. Он вспомнил о Граубере и приказал Мюллеру, шефу политической полиции, с пристрастием допросить его.