У Грегори по спине пробежала холодная дрожь, а Граубер невозмутимо продолжал:

— Так ведь будет справедливо. Но я еще должен позаботиться о своей безопасности, так как ты недвусмысленно пообещал, что побежишь к своему сумасшедшему фюреру и начнешь на меня ябедничать. Я, правда, очень сомневаюсь, что он мне может что-то сделать, когда я буду вне пределов его досягаемости, но согласись, что мы с тобой выжили в этой войне только благодаря тому, что всегда проявляли разумную осторожность. В данном конкретном случае мне надо позаботиться, чтобы ты не мог говорить. Мне — не скрою — приходилось видеть, как вырывают язык с корнем, хотя я лично сомневаюсь, что мне под силу такая задача. Да и потом неприятная это и грязная процедура. Поэтому я поступлю как человек цивилизованный, разобью у тебя на языке склянку с концентрированной серной кислотой. Ты после этого долго еще не будешь в состоянии никому ябедничать — если вообще когда-либо сможешь заниматься этим постыдным занятием.

Грегори тщетно старался не слушать этого садиста, но руки у него были связаны, заткнуть уши он никак не мог, и этот смакующий женоподобный голос волей-неволей проникал в мозг.

— Наконец, я всегда отличался добросовестностью в работе, и мне бы не хотелось, чтобы у тебя был повод упрекнуть меня при расставании, что я не довел дело до конца. Поэтому я проткну тебе обе барабанные перепонки вязальной спицей.

Граубер помолчал, а затем продолжил пытку:

— Как видишь, хоть я и лишаю себя удовольствия слышать неделями твои мольбы о пощаде, у меня будет возможность по дороге в Южную Америку думать о том, что ты вознагражден сполна и не можешь пожаловаться на мою неблагодарность. Как я и обещал, меньше чем через час ты будешь свободным человеком и можешь отправляться на все четыре стороны. Я с тебя сниму китель и выпровожу на улицу, только ты будешь уже слеп, глух и нем. А я буду усердно молиться за тебя. — Он хрипло рассмеялся. — Я буду молиться, чтобы тебя не разорвало русской бомбой или снарядом.

Тут у Грегори терпение лопнуло. С силой он попытался вырвать запястья и лодыжки из пут, привязывающих его к стулу, но стул был с высокой крепкой спинкой, из тяжелого черного дерева. Максимум из того, что ему удалось, это покачнуть его, а Граубер отнесся к его попыткам высвободиться спокойно, не обращая ровным счетом никакого внимания на проклятия и оскорбления, которыми осыпал его англичанин. Развратно виляя бедрами, он прошелся по комнате и вынул из бюро коробку сигар, тщательно выбрал одну и уселся пред очами своего узника.