– Эх! Эх! – вздохнули самые ревностные патриоты. – Как это, наверное, было прекрасно – брать Бастилию!

– Подумаешь, еда! – презрительно продолжал Питу. – Вот питье – совсем дело другое. Там было так жарко, а пушечный порох такой жгучий!

– Но что же вы пили?

– Что пили? Воду, вино, водку. Об этом уж позаботились женщины.

– Женщины?

– Да, героические женщины, те самые, что сшили знамена из своих исподних юбок.

– Да неужто? – ахнули восхищенные слушатели.

– Но на другой-то день, – настаивал какой-то скептик, – вам захотелось поесть?

– Почему же нет, – признал Питу.

– Но если люди поели, – с торжеством в голосе подхватил Бонифас, – значит, им пришлось поработать?

– Господин Бонифас, – осадил его Питу, – вы рассуждаете о вещах, в которых ничего не смыслите. Париж – это вам не деревушка. И парижане – не деревенщины, живущие по старинке, с помыслами о том, чтобы вовремя набить брюхо; obedientia ventri[200], – вот как мы, ученые люди, называем это по-латыни. Нет, Париж, как говорит господин де Мирабо, – это голова нации; это мозг, который думает за весь мир. А мозг никогда не ест, сударь.

«Это верно!» – подумали слушатели.

– Однако, – продолжал Питу, – хоть мозг сам по себе и не ест, ему все же потребно питание.

– А как же он питается? – спросил Бонифас.

– Незаметно – он получает питание от тела.

Этого арамонцы уже не понимали.

– Объясни нам свою мысль, Питу, – попросил Бонифас.

– Все очень просто, – отвечал Питу. – Париж, как я уже сказал, это мозг; провинции – части тела; провинции работают, пьют, едят, а Париж думает.

– В таком случае переберусь-ка я из провинции в Париж, – заметил скептик Бонифас. – Эй, вы, пойдете со мной в Париж?

Часть слушателей покатилась со смеху: Бонифас явно их потешал.