В ее позе и фигуре мне ощущалась холодность смерти. После пылающей красоты и варварского блеска украшений ее неназванной компаньонки, она казалась скудно украшенной, но де Гранден и Беннетт глядели на нее с немым восхищением.

– Mordieu, она – дух Греции, неподвластный злому времени и покоящийся в глиняной чаше, – бормотал маленький француз, склоняясь над нею и изучая ее спокойствие, словно знаток бесценную скульптуру.

Молодой Беннетт был почти безмолвен, взирая со смешанным волнением и почтением.

– Как… Как вы сказали, ее имя… – спросил он, сглатывая, будто ему не хватало дыхания.

– Пелигия, – ответил де Гранден, нагибаясь, чтобы изучить фактуру ее одежды.

– Пелигия, – мягко повторил Беннетт. – Пелигия…

Не понимая, что делает, он наклонился и взял ее за одну из рук, скрещенных на груди.

Мы с де Гранденом задержали дыхание, поскольку после шептания ее имени и пожатия руки юноши, женщина в гробу шевельнулась, ее тонкая девичья грудь поднялась, словно от дыхания, ресницы встрепенулись и открыли овальные серые глаза, нежные как лето и пылающие как звезды. Краска прилила к ее шее и щекам; здоровый оттенок оживил кожу; губы слабо раздвинулись в улыбке.

– Мой господин, – нежно пробормотала она, встретив пристальный взгляд юного Беннетта с мягким доверием. – Мой господин и любовь моя, наконец-то вы пришли за мной.

И она говорила на английском языке!

– Morbleu, друг мой Троубридж, посмотрите на меня и помогите отправиться в сумасшедший дом. Я старый дурак, безумный, как мартовский заяц. Я вижу то, чего нет, и слышу невысказанные слова!

– Тогда и я сумасшедший, – возразил я, наклоняясь, чтобы помочь Беннетту поднять девушку из гроба. – Мы все безумны… безумны как шляпники, но…

– Да, parbleu, – согласился он, вытанцовывая перед нами и отбрасывая покрывало на раскладушке для девушки, – мы безумны, это точно. Но кому нужно здравомыслие, если безумие приносит видения, подобные этому?

В следующий момент ее плечи были завернуты в одеяла; Беннетт сел слева от нее, де Гранден – справа, я – в ногах. Это был словно маленький прием в салоне при дворе Людовика.

– Так вы говорите по-английски, мадемуазель? – спросил де Гранден, заключая в тупые слова вопрос, горевший в наших головах.

Девушка повернула к нему агатовые глаза, немного нахмурившись.