— Вот... подарок! — и протянул яблоко сыну.

А тот сделал движение пухлой лапкой — и яблоко тихо ударилось о пол, и откатилось к стене, и затихло, притулившись к плинтусу.

Толик замер от неожиданности и растерянно глядел то на яблоко, то на крохотного радостного человечка. И вдруг он услышал тихий смех за спиной, обернулся и увидел, как смеется его Оленька, и даже не вытирает слез, и бормочет прыгающими губами:

— Боже, подарок... Ему ж месяц всего!.. Боже ж ты мой... Ах, подарок ты мой, подарок!

Он шагнул к ней и, не стесняясь Лидочки, ткнулся носом в ласковую тоненькую щеку. И слышал за спиной удовлетворенное бульканье сына, а на лице — счастливые всхлипы Оленьки. И думал о лучших на свете подарках...

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Моему отцу, летчику истребителю, его товарищам — с благодарностью

— Кажется, на сегодня был последний вылет. А, истребители? — Коломиец, скалясь в веселой ухмылке, стащил с головы пропотевший до желтизны подшлемник, — А теперь, мужики, я расскажу вам, как доблестный пилот Владимир Чернюк вчера кабана седлал на предмет отправиться на нем в ратный поход к медичкам нашей санчасти! Слушайте меня!

— Да ты-то видел? Ладно ржать-то!

Галдя, они шли от стоянки. Сегодня было четыре боевых вылета, и они все страшно устали. Они измучены — даже так можно сказать. Но сегодня на редкость удачный день: они никого не потеряли. И они счастливы, что можно смеяться и при этом не отводить старательно глаза от опустевшего капонира, и они радовались за официантку Танечку — ей сегодня не придется ставить в столовой прибор к стулу, на который никто не сядет.

Но день все же не закончился, потому что кто-то в самом интересном месте вдруг негромко сказал:

— Стоп травить, ребята. Кажется, Рощин бежит.

Стало тихо. Обернулись разом. Вгляделись. От штабного домика к стоянкам неуклюже бежал кто-то большой и грузный, и планшет путался и бился в ногах бегущего, мелькал в развевающихся полах тяжелого кожаного реглана. А это и верно был Рощин, командир их, второй, эскадрильи.

— Не я буду, вылет дали... — пробормотал в тишине Сашка Мул.

— Какой к черту вылет — стемнеет скоро! — раздраженно сказал Галютин.

— Ка-анчай базар, ребятки! — издалека закричал Рощин.

Он запыхался. У него была дочь (где-то в Москве — далекой и нереальной отсюда, как довоенные отпуска или Африка из учебника географии) едва ли не старше этих лейтенантов. Он был не очень военным человеком, этот Рощин, переведенный сюда, в истребительный полк морской авиации, из Гражданского воздушного флота. Но ребята верили ему, верили и слушались. Правда, посмеивались над ним за глаза за совершеннейшую невоенность, неуклюжесть, стремление к домашности и уюту даже в их условиях. Но этот «старик» имел опыт больший, чем все они, вместе взятые. И в воздухе вместо человека, стесняющегося порой приказать, появлялся хладнокровный, расчетливый боец, мастер боя. Он летал над Каракумами на дребезжащих проволочно-перкалевых «гробах», когда там еще водились басмачи, и прокладывал наши первые почтово-пассажирские линии, прорываясь на «Савойях» и «Дорнье» младенца Аэрофлота сквозь туманы сырой Балтики.