И на них упало, их накрыло какое-то кошмарное покрывало. Они мотаются на курсе, проваливаются, взмывают. Их бьет, швыряет, молотит могучими ударами взбесившаяся атмосфера. На стекла кабин ложатся горизонтальные кипящие струи воды, и сквозь ее пляшущее марево невозможно разглядеть соседа, невозможно разглядеть белый свет. Да это и не нужно, на это нет ни времени, ни сил — все внимание, все силы и умение сосредоточились на управлении. В стремительности полета сквозь ливень и грозу обычный дробный стук капель сливается в мощный басовитый рокот, разрываемый грохотом громов, который обвалами рушится на слабые летательные аппараты.

Все это длилось минут пять, если не меньше. Но когда эскадрилья вырвалась из грозы, ее строй растянулся вдвое, изломался, машины болтались в головоломных кренах — и оглушенные пилоты нервно щурились на солнце и изумленно оглядывались.

А яблоко на животе согрелось и уже не мешало.

Вечером группа на бреющем пронеслась над базой, широким элегантным разворотом вытянулась в ниточку и стала заходить на посадку. Сажал группу сам Ростов.

Один за другим скользили вниз высвеченные багрянцем и золотом заката усталые «яки», оседали в сумрак и сиреневую дымку уходящего дня. Они проносились по полосе в теплых вечерних сумерках и не спеша утомленно рулили на стоянку, разбрызгивая лужи и вздымая в воздух роскошные пушистые шлейфы тончайшей радужной водяной пыли, поднятой винтами, — здесь тоже был дождь.

...Жена встретила его у КПП, и там было еще несколько женщин, жен и не жен, тоже радостных и тоже усталых. Ольга взяла под руку Анатолия, и они быстро пошли домой. По дороге Ольга рассказывала, смеясь, как они с Колькой волновались, да, немножко, совсем немножко волновались и очень ждали, пуская пузырики, и все равно все время были уверены, что он скоро вернется, и так оно и оказалось — он вернулся быстро, и это очень и очень хорошо.

А Анатолий слушал жену, не замечая приветствий знакомых, грел за пазухой яблоко — берег сюрприз — и не мог понять, отчего у него так тепло на груди — ну не от яблока же?

Они вошли в свой дом. Сначала вошли в барак, потом прошли по его длинному темному коридору, пропахшему жареной картошкой и горячим влажным бельем, и наконец открыли свою — свою! — дверь. А там радостно гугнил Колька, постанывал, хлюпал от какого-то своего младенческого удовольствия на руках соседки Лидочки. И вот тогда-то Толик извлек яблоко, торжественно подержал его в руке, словно взвешивал все то, что заключалось теперь в этом тяжелом желто-красном шаре, поблескивающем маслянисто-глянцевыми боками. Он задержал его в руке, сказал: