И не удивительно – никто бы не выдержал; удивительно другое – как до сих пор их не подстрелили? Стрельба то замирает, то разгорается вновь. Мысли его снова возвращаются к Гаре; а вдруг, мечтает он, ее не убили, вдруг она упала просто от усталости и страха и немного погодя встанет живая-здоровая и нагонит его, как это всегда бывало раньше. Уж больше он не позволит ей попасть в такую безумную передрягу, где одна лишь смерть да смерть.

«Да такое больше и не может повториться, – заметил он про себя, – ведь это последний снег и последняя большая облава, а потом придет весна...»

Шальные пули свистят над покинутыми пастушьими хижинами и пустынными горными пастбищами, крик, хриплый и прерывистый, носится в воздухе, как стая ворон, чье карканье напоминает Видричу, что ничего уже нет – ни Гары, ни красочной весны со знаменами, а одна лишь черпая земля, поражение и смерть.

Зачанин остановился, прислушался и сжал ему руку.

— Слышишь? – спросил он.

— Плохо, совсем оглох. Надеюсь, они не послали самолеты.

— Подошли К Невесте. Ступай скорее к Рачве, пока еще есть время!

— Вместе пойдем. Хочешь на Рачву, хочешь под Рачву, только не будем расставаться.

— Иди, когда тебе говорят! Ты мне все равно помочь не можешь, а я хоть немного да могу. Я задержу их, ты успеешь, если быстро.

— Не хочу ни быстро, ни медленно, брось ты это дело!.. Он хотел сказать еще что-то, но все вдруг вылетело из головы, потому что Зачанин снял шапку, открыл свои седые спутанные волосы и молча ему поклонился, – а он никогда, ни перед кем не склонял головы, – и уже собрался стать на колени и умолять его. «Насмехается он надо мной, что ли? – подумал Видрич. – За что? Я ничего плохого ему не сделал. Мне не пристало спасаться одному.

Это было бы не по-товарищески... Нет, не в том дело, нервы у него сдали – сам не знает, что делает...»

Раздосадованный всем этим, Видрич крикнул:

— Что ты делаешь, с ума сошел?

— Прошу тебя, уходи! Кому-то надо, обязательно надо выбраться, выжить во что бы то ни стало. Не ради себя, а ради этого несчастного народа. Не виноват он, лжет всякий, кто его виноватит, несправедливо все плохое валить на него! Помнишь, каким был наш народ в начале восстания! Да и потом – поддерживал нас, оберегал, как мог: заклинал быть осторожнее, ты все это знаешь лучше моего.

Нужно, чтобы остался свидетель и все рассказал, а после –

спасал его.

— От чего спасал?

— От наших.

— Что ты говоришь? Как от наших?

— Могут и наши хватить через край, когда навалятся злопыхатели с жалобами и доносами. Вся округа злобствует на здешних людей, о долине идет недобрая слава, плетут, что было и чего не было, трудно им придется.