— Вон еще один бедняга! А на склоне двое лежат.

— На каком склоне? – спросили его.

— Подле Невест. Боже мой, боже мой, что же ты делаешь? Всех перебили, ни одного не осталось! Ступайте возьмите их, а я погляжу, нет ли кого еще.

— Смотри, чтоб тебя не стукнули из леса!

— Стукнут, скажу спасибо. Глаза бы не смотрели на такое. Видя, как они побежали наперегонки, чтобы первыми опознать убитых и обшарить их карманы и торбы, Пашко бормотал про себя:

— Все пошло наизворот: в мирное время ни в жизнь не взяли бы у покойника даже безделицы, а сейчас готовы рубашку с тела содрать. Один господь знает, а может, и он не знает, и дальше так пойдет или когда-нибудь все-таки кончится?.

Пересчитав свой отряд и убедившись, что все ушли, Пашко направился к Шнайдеру. Лицо старика было землистое, осунувшееся, он посмотрел на Арсо мутными, глубоко запавшими глазами и сказал:

— Ты, я вижу, не ранен?

— Нет, я бросил товарищей.

— Я знал, что ты их бросишь. Это тебе не языком чесать, тут нужно мужественное сердце, а у тебя его нет.

— Нет, – признался Арсо и удивился, что это было не трудно. – Убитых собираешь? – спросил он.

— Собираю. Итальянское начальство разрешило захоронить, вот и тороплюсь поскорее это сделать, пока Гиздич не запретил.

— Захорони и меня, так будет лучше всего. Жизнь моя ломаного гроша не стоит!

— Не говори глупостей! Каждый хочет как лучше, но не всем это удается. И моя жизнь паскудная, а вот терплю,

– может, хоть покойникам пригожусь. Кто там у Невест лежит?

— Гара. А другого не знаю, скорее всего Ладо.

— Это тот Ладо, что из Меджи?

— Тот самый, ранило его, потому и думаю, что он.

— Недалеко отсюда лежит убитый турок, ваши его убили. Сними с него чулаф и прокрадись по лесу на мусульманскую сторону, пока шум не уляжется. А потом, если некуда будет податься, приходи ко мне, у меня дождешься весны. – Он опустил голову, повернулся и угнел.

У Шнайдера отлегло от сердца, не потому, что появился луч надежды, а потому, что он снова остался один. Он ненавидел одиночество, но сейчас предпочитал быть один на один с собой, без свидетелей. Ему не хотелось, чтобы его видели в ту минуту, когда он полон омерзения к себе, к своему второму рождению, еще более отвратительному, чем первое. Ему был гадок этот взрослый, усталый человек с замаранным именем, с темным пятном, которое ничем не отмоешь.