Калифорнию, когда прослышали, что там найдено золото.

– Вы золото искали, Абрам Исакиевич?

– Нет… Это трудная работа – копать золото. Я лучше гешефт сделал… Я привез на прииски разного мелкого товара и нажил хорошие деньги… Опять выписал, и в один год нажил двадцать тысяч. Кажется, хорошие деньги двадцать тысяч, господин Чайкин?

– Хорошие…

– И можно было бы завести какое-нибудь дело в городе без риска потерять деньги… Но я подумал: ежели ты в год нажил двадцать тысяч, то в два года наживешь сорок… И

выписал на все двадцать тысяч еще товара, и остался я без товара и без денег.

– Как так?

– Индейцы напали на караван, в котором было три моих фургона; и мы с Сарой остались только с нашими кустюмами да со сто долларами… Приходилось начинать сначала… А кредита у меня не было… и компаньонов не находилось… И приехали мы во Фриски… И с тех пор вот бьемся здесь…

Подробности о последнем периоде жизни Абрамсон обошел. Он ограничился только общим замечанием, что пришлось всего испытать и заниматься всякими делами, и прибавил:

– Ну да вы знаете, Василий Егорович, какими я делами занимался, и поняли, как я потерял совесть… У каждого своя судьба! – мрачно повторил он и опустился на кровать, видимо утомленный долгим своим рассказом.

Чайкин просидел еще несколько времени и сказал:

– Надо еще в одно место зайти, Абрам Исакиевич, а завтра я уезжаю на ферму. Поправляйтесь скорей, Абрам

Исакиевич, и начинайте дело… и насчет ваксы… А я хочу еще сто долларов вам дать. Ведь я ваш компаньон…

И с этими словами Чайкин полез за пазуху и достал деньги…

Абрамсон не мог выговорить слова. Слезы текли из его глаз.

– Пишите тогда, Абрам Исакиевич…

Абрамсон молчал.

Наконец он приподнялся с постели и зашептал что-то по-еврейски, должно быть молитву, и затем прерывающимся от волнения голосом сказал:

– Бог отплатит вам за все, Василий Егорович. И за

Ривку, и за меня, и за Сару…