– Я сама должна просить у вас прощения, и если вы меня прощаете, не вспоминайте больше об этом! – воскликнула она. – В моем сердце нет к вам иных чувств, кроме благодарности. Но, скажу честно, – добавила она вдруг, – ее я никогда не прощу.

– Это вы опять про мисс Грант? – спросил я. – Да ведь вы же сами сказали, что лучше ее нет никого на свете.

– Так оно и есть! – сказала Катриона. – И все равно я никогда ее не прощу. Никогда, никогда не прощу и не хочу больше о ней слышать.

– Ну, – сказал я, – ничего подобного я еще не видывал.

Просто удивительно, откуда у вас такие детские капризы.

Эта молодая леди была нам обоим лучшим другом на свете, она научила нас одеваться и вести себя, ведь это заметно всякому, кто знал нас с вами раньше.

Но Катриона упрямо остановилась посреди дороги.

– Вот что, – сказала она. – Если вы будете говорить о ней, я сейчас же возвращусь и город, и пускай будет надо мной воля божия! Или, уж сделайте одолжение, поговорим о чем-нибудь другом.

Я совершенно растерялся и не знал, как быть; но тут я вспомнил, что она пропадет без моей помощи, что она принадлежит к слабому полу и совсем еще ребенок, а мне следует быть разумнее.

– Дорогая моя, – сказал я. – Вы меня совсем сбили с толку, но боже избави, чтобы я как-либо совлек вас с прямого пути. Я вовсе не намерен продолжать разговор о мисс

Грант, ведь вы же сами его и начали. Я хотел только, раз уж вы теперь под моей опекой, воспользоваться этим вам в назидание, потому что не выношу несправедливости. Я не против вашей гордости и милой девичьей чувствительности, это вам очень к лицу. Но надо же знать меру.

– Вы кончили? – спросила она.

– Кончил, – ответил я.

– Вот и прекрасно, – сказала она, и мы пошли дальше, но теперь уже молча.

Жутко и неприятно было идти темной ночью, видя только тени и слыша лишь звук собственных шагов. Сначала, мне кажется, мы в душе сердились друг на друга; но темнота, холод и тишина, которую лишь иногда нарушало петушиное пение или лай дворовых псов, вскоре сломили нашу гордость; я, во всяком случае, готов был ухватиться за всякий повод, который позволил бы мне заговорить, не уронив своего достоинства.

Перед самым рассветом пошел теплый дождь и смыл ледяную корку у нас под ногами. Я хотел закутать Катриону в свой плащ, но она с досадой велела мне забрать его.

– И не подумаю, – сказал я. – Сам я здоров, как бык, и видел всякое ненастье, а вы нежная, прекрасная девушка!

Дорогая, не хотите же вы, чтобы я сгорел со стыда!

Без дальнейших возражений она позволила мне накинуть на себя плащ; и так как было темно, я на миг задержал руку на ее плече, почти обнял ее.