— Не занимайся только своей женой, Жюэль, а побольше нашим делом!

Трегомен теперь говорил «наше дело»! О, как изменился этот добрейший человек! Но ведь он заботился о них, о детях!

В десять часов не было еще никаких признаков земли. Действительно, в этой части Средиземного моря, между Сицилией и мысом Бон, есть только один значительный остров — Пантеллерия. Впрочем, наши путешественники искали не остров, а крошечный островок; но и такого нигде не видно…

Когда банкир и нотариус устремляли на дядюшку Антифера вопрошающий взгляд, им с трудом удавалось различить сквозь голубоватое облако табачного дыма только его задумчивые глаза и растянутый в насмешливую улыбку рот.

Джакопо Граппа не мог понять, почему фелука должна следовать в таком направлении. Неужели его пассажиры хотят подойти к тунисскому побережью? А вообще-то его это не касается. Ему платят, и платят хорошо, за то, чтобы он шел именно на запад, и он пойдет, пока ему не прикажут переменить курс.

— Сначит,— сказал он Жюэлю,— всо время следоват дорога к запад?

— Да.

— Va bene![493]

И он пошел bene[494]. В четверть одиннадцатого Жюэль с секстантом в руке сделал первое наблюдение. Оказалось, что фелука находится под 37°30’ северной широты и 10°33’ восточной долготы.

В то время как он выполнял эту работу, дядюшка Антифер искоса поглядывал на него и подначивал:

— Ну что, Жюэль?…

— Дядя, мы находимся точно на нужной долготе, и нам следует только спуститься на несколько миль к югу!

— Спускайся, племянничек, спускайся!… Мне кажется, мы можем спускаться до бесконечности!…

Попробуйте понять хоть слово из того, что говорит этот самый загадочный из всех малуинцев — прошлого, настоящего и будущего!

Фелука повернулась левым бортом, чтобы подойти ближе к Пантеллерии.

Старик хозяин, прищурив глаза, сжав губы, стоял, ничего не понимая. И так как Жильдас Трегомен был рядом, итальянец тихо спросил его, что они ищут в этих водах.

— Носовой платок, который мы здесь потеряли! — ответил Трегомен.

Так отвечает обычно человек, когда его, как бы ни был он хорош по натуре, начинает охватывать злость.

— Va bene, синьор!