— Что с вами, месье дражайший ученик? — с беспокойством спросил учитель.

— Милейший учитель, — отвечал тот, — слово «сколько», «насколько», находясь между двумя глаголами, требует, чтобы второй стоял в сослагательном наклонении.

— Именно так!

— Например, — продолжал Ансельм, — вы видите, насколько я вас люблю, vides quantum te amem!

— Браво, господин маркиз! Но ваш пример напоен грустью. Продолжайте!

— Vides quanto te amem! Я уже слышу, как мадемуазель де Вьей-Пьер повторяет мне эти нежные слова!

Назон не смутился и сказал своим профессорским голосом:

— В каком падеже ставится существительное, указывающее на время, когда нужно подчеркнуть длительность действия?

— В аккузативе.

— Хорошо. Например?

— Я знаком с вашим отцом вот уже несколько лет, — отвечал Ансельм. — Multos annos utor familiariter patre tuo.

— Верно, господин маркиз, — одобрил ловкий Параклет. — Я был близко знаком с вашим отцом и могу сказать, что он считал ниже своего достоинства якшаться с гарнизонными крысами, дворянство которых зиждется на кончике шпаги. К тому же, если мы имеем дело с прошедшим временем, имя ставится в аблативе[267] с abhinc[268]. Пример?

— Вот уж три года, как он умер, — ответил последний из Тийолей. — Tribus abhinc annis mortuus est.

— Увы, три года, господин маркиз, но его наставления еще и сейчас звучат у меня в ушах. А именно: дочь военного недостойна вплести свою семью-выскочку в древний род Тийолей и укрепить свой новоиспеченный герб на пышных ветвях их генеалогического древа. Думаю, что если вы примете ее руку, то скоро в этом раскаетесь: credo fore ut poeniteret, как учит нас грамматика. Я немедленно отправляюсь с визитом к господину председателю суда, а вы, следуя нашим грамматическим и матримониальным изысканиям, повторите пока случай, когда латинский глагол не имеет будущего инфинитива[269]: credo fore ut brevi illud negotium confecerit — Je crois qu'il aura bientot termine cette affaire — Думаю, что он скоро закончит это дело.

С этими словами благочестивый Параклет покинул своего ученика и, черпая в прошлых неудачах новое мужество, укрепив сердце и душу, отправился на встречу с первым должностным лицом города.

Proh! Pudor![270] Это было унижением! Это означало облечь знатных предков маркиза в черные судейские одежды и треуголку!

Поступки Назона Параклета напоминали лафонтеновского[271] журавля, ведь после линей и карпов высшей аристократии он устремился к улиткам, наследницам второго сорта.

Месье Пертинакса роднило со многими парижскими и провинциальными судьями то, что он переваривал судебные прения вместе с завтраком в блаженном ничегонеделании и дремоте судопроизводства.