— Месье Параклет, — услышал латинист в ответ, — я секретарь суда. Я уже стар, послушайте меня!

— Постановление суда, так скоро! — с грустной иронией констатировал Параклет. — Зачитаете мой смертный приговор?

— Месье, — отвечал секретарь суда, — я подписываю бумаги моего министерства именем Маро Лафуршет, и я ваш искренний почитатель.

— Что ж, послужите мишенью для стрел моего гнева!

— Месье, выслушайте меня!

— Вы, простой секретарь, ничтожный писарь, безмозглая подставка для перьев, и вы вмешиваетесь в мои мысли и прогулки!

— Но в конце концов!..

— Прочь с дороги, ничтожество!

— Однако…

— Прочь, крючкотвор!

— Не унижайте смиренных! — возгласил Лафуршет. — Ne insultes miseris!

— Или ne insulta! — подхватил Назон.

— Или noli insultare miseris![284] — нашелся господин Лафуршет.

Перед подобными грамматическими перлами гнев профессора разом угас. Он встретился с латинистом одного уровня с ним!

— Чего хочет от меня уважаемый секретарь? — спокойно спросил он.

— Я слышал вашу беседу с господином Пертинаксом. Простите мне невольную неделикатность! Я могу быть вам в некотором роде полезен.

Ловкий писарь отмыкал интеллектуальные врата профессора ключом вкрадчивости.

— Меня зовут Марон, как Вергилия, — шепнул он.

— Но Лафуршетом[285] не зовут никого, — обрезал Параклет. — Что дальше?

— У меня есть дочь на выданье, с небольшим приданым. Она в полной мере являет собой то, что Юстиниан[286] называет viripotens[287].