— Но если я говорю, что у меня сын! — вскипел председатель. — Не может же ваш маркиз на нем жениться!

— Верно, поначалу это кажется затруднительным, но…

— Ваши «но» не имеют смысла!

— Существует ли в гражданском кодексе статья, предусматривающая наказание за подобное предложение? — не сдавался профессор.

— Никакой статьи!

— Итак?..

— Сударь, — председатель побагровел, — мне что, позвать служащего, чтобы вас вывели вон?

— Quis te furor tenet?[276] He предавайте дело огласке! — возмутился Назон.

— Если вы сейчас же не уйдете, — бушевал раскрасневшийся как помидор председатель, — я призову на помощь жандармерию департамента!

— Право, вы потеряли над собой контроль! Мы еще поговорим о нашем деле, — не сдавался Параклет.

— Убирайтесь! — председатель стал совершенно лиловым. — Или я вызываю Национальную гвардию![277]

— Те relinquo![278] — вскричал по-латыни разгневанный Назон. — Но я еще не сказал последнего слова, и мой ученик войдет в вашу семью!..

Первое должностное лицо города уже готовилось перейти от слов к делу, но тут упрямец профессор вышел из Дворца Правосудия и пришел в ярость. В свою очередь его лицо из красного стало совершенно белым, прихватив по пути фиолетовый оттенок. Он несколько раз повторил громовым голосом quos ego[279], чему из глубин здания эхом отвечали крики, как бы оспаривая аргументы Нептуна.

Параклет был уязвлен — провалилась его самая блистательная комбинация. В своем монологе он употреблял энергичные формулировки Цицерона[280], а его гнев, бравший начало в высоких сферах Гордости, низринулся потоком оскорбительных выражений и даже ругательств меж кощунственных берегов quousque tandem u vernum enimvero[281].

Он шагал, размахивая руками словно мельница, и спрашивая себя, не должен ли его ученик потребовать удовлетворения за оскорбительный отказ господина де Пертинакса, основанный на утверждении, что у него якобы нет дочери, а лишь один сын! Не следовало ли кровью смыть подобную обиду? Троянская война казалось ему, разгорелась из-за более ничтожного повода! Разве идет в сравнение поруганная честь Менелая[282] с грозящей гибелью рода Тийолей?!

Взъерошенный профессор продвигался вперед нетвердой походкой, пока не столкнулся с каким-то весьма материальным предметом.

— Cave ne cadas[283], — машинально произнес он.

— Cave ne cadas, — ответили ему.

Благочестивому Назону почудилось, что он встретил на своем пути скалу и громкое эхо.

— Кто вы? — спросил он.