— Агха, пом…те, — продолжал воевать с сором офицер и погружался все глубже в бездонный омут. Когда его засосало почти по плечи, он сумел как-то ухватиться за тоненькую слегу, конец которой высунулся из гати, и по ней стал выбираться наверх. Вот он освободил плечи, грудь, вот еще ближе продвинулся к настилу. Его больше не засасывало уже. Он лежал, держась за слегу, набирался сил, и испуг постепенно исчезал из его глаз. В них появились торжествующие искорки.

Избасар по-прежнему не шевелился. Но вот он тоже сделал отчаянный рывок и ухватился за пластины.

Растревоженная топь фукала, как белье при парке, она кипела, будто внизу под ней горел огонь.

Все тише бился каурый. Над трясиной уже виднелась только оскаленная морда. Вскоре над ней сомкнулся глазок, булькнул и затянулся густой пленкой.

Исаев с ужасом отвернулся от этого места. Он разглядел, что Джанименов держится за пластины, и понял: если ему удастся выбраться первым, то… и нервы у офицера сдали опять.

— Ннет, сволочь красная, нне уйдешь, — он принялся торопливо искать кобуру, где был браунинг, и не находил. Наган же он выронил, когда падал с лошади. Нащупав кобуру, поручик выдернул ее из грязи, но расстегнуть не смог. Тогда он сорвал ее вместе с поясом, ухватил зубами, поймал выскользнувший было пистолет и взвел его, выпустив на мгновение слегу.

— Вылезай, вылезай, большевистская морда, я тебя успокою сейчас, — прицелился он в лоб Избасару.

Тот поднял голову и глядел на офицера в упор. Налитые кровью глаза Избасара горели такой жгучей ненавистью, что Исаев на миг растерялся.

— Стреляй, шакал, собака! — закричал требовательно Избасар и, опустив пластины, зачерпнул горсть грязи и изо всех сил швырнул ее в лицо офицеру… Исаев пригнул голову и выбросил вперед руку с браунингом. В глаза Избасару ударил яркий, как молния, свет. Этот свет раскололся где-то в голове, отбросил ее назад и повалил Избасара набок. Вслед за выстрелом из камышей со свистом выметнулась испуганная утиная стая.

И наступила тишина. Только комары тонко звенели над топью.

Обманутая этой тишиной, стая пронеслась над дальним плесом, вернулась назад и собралась было опуститься на прежнее место. Но у самой гати шарахнулась в сторону, взмыла и исчезла вдали.

Облепленный тиной Избасар поднял голову, вскинул над зыбуном руки и принялся очищать от грязи лицо. Его душил кашель. Боли он не чувствовал, только сильный звон в ушах.

Офицер лежал на прежнем месте, ухватившись за слегу. В вытянутой руке он держал рукоятку браунинга, ствол у которого был начисто оторван. Из головы офицера сквозь комья грязи сочилась кровь.