— А я и не обижаюсь на вас, — мило улыбнулась Герта. — Кстати, командир не обходил меня вниманием, даже чрезмерным, мне было просто неудобно порою… Мне обидно за тех, которые ни за что ни про что попали к вам в немилость. Вы ведь можете невзлюбить человека только за то, что к нему с уважением относится, например, Бегматов или Таганов. Или вы почему-то делили людей на своих и тагановских. Вы сами так порождали рознь в отряде. Но я знаю, что те, кого вы считаете своими, осуждают вас, но не могут набраться смелости сказать вам это в лицо… И потом, мне не нравится ваша двойственность. Не мужская это черта! Людям в глаза вы говорите одно, а за глаза — другое…

— Герта, вы скажите про нож, — подал из зала реплику рослый кавалерист со знаками отличия отделенного командира.

— Вот вы сами и скажите, — бросил из президиума Касьянов.

— И скажу. — Командир отделения вышел на трибуну и, сильно окая, заговорил: — Ночью мы наткнулись на чабанский кош, подумали — басмачи, окружили. Хотели, как снег на голову, тихо-спокойно. Да кто-то из наших, видать, не то с перепугу, не то от волнения, выстрелил. Опосля на поверку вышло, что сам командир и бабахнул. Смехота одна… Чабаны выскочили, собаки залаяли. Туркменский волкодав собака-то умная, завидит человека с оружием — остережется, не бросится, как дворняга глупая. Ну а наш командир возьми да и пристрели одного пса. Хозяин собаки так горевал… Туркмен своего пса на десяток баранов не променяет. Помню, товарищ Колодин все винился перед чабанами… А товарищу Стерлигову как с гуся вода, будто так и надо. Да, про нож хотел сказать, а припомнилось другое. Так вот… Окружили кош, видим — не басмачи. Стоим каждый на своем месте, ждем команды. А наш командир начал в чабанских шмотках копаться, говорил, что терьяк, ну этот самый опий контрабандный, искал будто… Утром, когда мы отъехали от чабанского коша, товарищ Стерлигов достал из переметной сумы большой туркменский нож с красивой костяной ручкой, пристегнул его к поясу и щеголял, как князь… Вот так-то оно, дорогие товарищи. Негоже чекисту руки свои марать. Мы — надежда народа и его власть, красные воины, чекисты. Советскую власть в Каракумах представляем. Что о нас люди скажут?..

Допоздна затянулось собрание. Выступили многие, хотя желавших высказаться было еще больше. О Стерлигове никто не обмолвился даже единым добрым словом, осудили его все, от рядового красноармейца до командира.

В заключение слово получил Стерлигов. Битый час сбивчиво и сумбурно говорил он о себе, о своих заслугах. Его перебивали из зала репликами, призывали выступать по существу, но председательствующий терпеливо сдерживал не в меру разгорячившихся оппонентов. Серьезность предъявленных Стерлигову обвинений требовала, чтобы тот выговорился.