Мне запомнились ее густые, светлые волосы, которые она зачесывала назад. Она вела скромную трудовую жизнь. Харнаки не имели детей, и вся ее привязанность была обращена к мужу. Она глубоко верила в его ум и способности. Сначала Милдрид оставалась только спутницей в борьбе, которую вел Арвид. Она разделяла его треволнения, в страхе ждала его по ночам или бежала ему навстречу по темным улицам. Она вела себя так, как поступают женщины, стараясь сохранить свое счастье. Но по мере того как Германия все больше погружалась во мрак, возрастали ее воля, мужество, стремление к истине. Милдрид стала активной участницей Сопротивления.

Милдрид прожила в Германии пятнадцать лет, с того дня, когда Арвид привез ее из Соединенных Штатов и назвал своей женой. Милдрид полюбила свою вторую родину, хотя оставалась американской подданной. Перед казнью я долго разговаривал с ней в ее камере. Последние слова ее были: «Я так любила Германию…» Утром, в день смерти, она перевела на английский язык стихотворение Гёте. У нее не было бумаги, и она написала стихи на полях книги.

Адам Кукхоф, поэт и драматург, был самым старшим в руководящей группе, ему шел пятьдесят шестой год. Я мысленно вижу последнюю встречу с ним. Он сидел за столом, повернувшись спиной к раскрытой двери тюремной камеры. У него были широкие крестьянские плечи и большая голова мыслителя. Склонившись над листком бумаги, он дописывал последние строки прощального письма. Я подождал, пока он закончит письмо. Он положил на него свою широкую ладонь и сказал: «Ну вот, теперь все расчеты с жизнью покончены…»

С Кукхофом мы встречались не раз. Он относился ко мне с доверием, и мы часто говорили с ним о литературе, поэзии, в которую Адам был влюблен с непостижимой юношеской страстностью. Даже в тюрьме, со скованными руками, он писал заметки о диалектической эстетике. Записи его тоже не сохранились, как и экономические труды его друга Арвида Харнака.

Письмо свое Кукхоф адресовал пятилетнему сыну. Имя мальчика было Уле, родители назвали его так в честь Уленшпигеля, о котором поэт написал пьесу. Адам дал мне ее прочитать. Позже я узнал, что его книга служила шифром для секретных радиопередач.

«Мой дорогой маленький и уже большой сын Уле! — так начиналось письмо Адама Кукхофа. — Как бы мне хотелось пройти с тобой перед домом, когда уже станет темно, или, еще лучше, выйти в сад и вместе с тобой посмотреть на звезды, которые ты, малыш, так любишь! Я здесь много писал в большой книге о звездах, много думал о тебе. Помнишь, как тебе захотелось еще раз посмотреть на звезды после воздушной тревоги? Среди этих звезд были две прекрасные, светлые звезды, стоявшие рядом. А потом была еще одна большая звезда, про которую ты спрашивал, как она называется. Помнишь? Или уже позабыл? Это царь звезд — Юпитер. Подумай, у него восемь лун, таких же, как наша луна… Мы оба любим звезды и давай условимся: в час твоего рождения — между половиной пятого и пятью часами — посмотрим из окна на небо и подумаем в эту минуту друг о друге. А если небо будет хмурым, то подумаем о том, что оно было таким же, когда ты появился на свет и едва не умер, что те же самые звезды скрывались тогда за облаками…»