В прощальном письме Риттмайстера проявился его характер, его нравственный облик, как и у всех других.

«Жизнь в камере для меня не была такой трудной, как могла бы показаться со стороны, — писал он. — У меня не хватало времени, чтобы успеть сделать все, что я наметил себе, — почитать, подумать. Я даже не начал читать Канта «Критику чистого разума», не говоря о Бергсоне — «Материя и память». Книгу Конрада я получил только несколько дней назад, на нее не хватило времени… Может быть, такой жизненный финал и является для меня естественным, если учесть, что с пятнадцатилетнего возраста я находился под впечатлением судьбы и смерти Джордано Бруно. И моя жизнь была прежде всего борьбой за познание, за «сознание и за идею». Для другого часто не оставалось времени. Будь здорова, моя Меки. Я не боюсь. Прекрасные стихи Гельдерлина, которые ты мне прислала, которые я любил еще в юности, согревают меня, поддерживают во время последнего пути… Мне больше нечего бояться…»

«Жизнь в камере для меня не была такой трудной, как могла бы показаться со стороны, — писал он. — У меня не хватало времени, чтобы успеть сделать все, что я наметил себе, — почитать, подумать. Я даже не начал читать Канта «Критику чистого разума», не говоря о Бергсоне — «Материя и память». Книгу Конрада я получил только несколько дней назад, на нее не хватило времени…

Может быть, такой жизненный финал и является для меня естественным, если учесть, что с пятнадцатилетнего возраста я находился под впечатлением судьбы и смерти Джордано Бруно. И моя жизнь была прежде всего борьбой за познание, за «сознание и за идею». Для другого часто не оставалось времени.

Будь здорова, моя Меки. Я не боюсь. Прекрасные стихи Гельдерлина, которые ты мне прислала, которые я любил еще в юности, согревают меня, поддерживают во время последнего пути… Мне больше нечего бояться…»

Вы обратили внимание? Даже судя только по письмам, можно понять, что осужденные были высокоинтеллектуальными людьми, любили литературу, поэзию, в которой, как в роднике, черпали силы.

Трудно забыть предсмертное послание Ганса Генриха Кумерова — талантливого инженера и человека прекрасной, чистой души. Его казнили одним из последних, спустя много месяцев после того как Харнак, Шульце-Бойзен и многие другие уже лежали в могиле. Инженер Кумеров пережил и жену свою Ингу, которая умерла раньше его. Он писал свое письмо долго — с рассвета до вечера, хотя у него оставалось так мало времени… Письмо Кумерова озарило для меня особым светом истинные цели, ради которых эти люди шли на смерть.