Андрей снова посмотрел на него. Киприан улыбался. Андрей улыбнулся ему в ответ. Киприан увидел в его глазах слезы, которые тот с трудом сдерживал, развернулся и вышел под моросящий дождь.

9

9

Аббат Мартин стоял в тени снаружи кельи и рассматривал сундук. Цепи матово поблескивали в свете коптилки с рыбьим жиром. Он слышал ее, спрятанную в многослойном саркофаге, состоявшем из уменьшающихся сундуков, каждый из которых был обрызган святой водой и обвешан четками и распятиями, слышал ее, лежащую в саване из дерюги, глубоко, в самом центре подземелья, – библию дьявола. Она дрожала. Она гудела. Она билась. Он догадался, что эти звуки раздаются скорее не в его ушах, а в его сердце, но никакого сомнения не было в том, что звуки реальны. Библия дьявола была живой. Она не звала. Она не манила. Она не угрожала. Она просто лежала там. Она ждала. Она точно знала, что когда-нибудь кто-то придет и откроет сундук, и наделит ее мощью, ради которой она и была создана. И она могла позволить себе подождать. Аббат Мартин улавливал бесстрастное ожидание Книги в ее темнице, и ему становилось холодно.

– Святой отец?

Аббат Мартин медленно обернулся. Павел увиделся ему худым, укутанным в рясу с капюшоном контуром, появившимся рядом с ним из темноты. Мужчины постояли рядом, вглядываясь в келью. За прошедшие годы они часто вот так стояли и смотрели на сундук.

– Время мира подходит к концу, – сказал Мартин.

– А разве оно было когда-нибудь, мирное время? – спросил Павел.

– Не в мире. Прямо здесь.

– Мир страха. Мир ожидания, когда же это произойдет.

– И все равно это был мир.

– Но он закончился однажды днем, двадцать лет назад.

Мартин кивнул.

– Я знаю. Каждый день с тех пор был благословенным подарком.

– Для меня, – заметил Павел, – каждый день с тех пор был святым днем. Точно так же это было и для Буки, хоть он и не может выразить это словами.

– Его проблемы с речью так и не исчезли?

– Гн-н-н-н! – произнес, подражая своему товарищу. Павел и улыбнулся.

Аббат Мартин почувствовал, как и на его лице расплылась улыбка. Никому, кроме Павла, не разрешалось иронизировать над Букой; никто, кроме Павла, не стал бы этого делать. Но насмешка Павла была полна такой симпатии и теплоты к большому неуклюжему парню, с которым он сдружился еще во времена их послушничества, и совершенно лишена колкости и цинизма, что у собеседника перехватывало горло. Это было удивительное родство душ.