– Эти три создания ждут на улице, сын мой? Позови их сюда. Я уверен, – приветливый взгляд натолкнулся на отца Эрнандо, – что каждый с радостью подождет, если речь идет о том, чтобы приветствовать будущих глашатаев Божьего восхваления!

– Святой отец! – воскликнул священник-переводчик, и теперь уже при всем желании нельзя было сказать, что он шепчет. – Святой отец, этот человек просит совета и помощи, потому что в его деревне трое мальчиков обвиняют священника в том, что он много лет насиловал их!

Папа Климент посмотрел на него. Изогнутые брови взметнулись вверх, достигнув тиары. Взгляд его метался от просителя к священнику и назад.

– Если дело обстоит таким образом… – начал он. Неожиданно его лицо просияло. – Тогда, сын мой, будет еще лучше, если ты пришлешь нам этих троих. Наши хирурги возьмутся за них, и тогда не останется ничего, что бы напоминало им о том, что они Божьего человека – непреднамеренно, в этом я уверен, ведь мальчики – невиннейшие дети Божьи! – совратили с пути истинного. Все, что будет их ожидать, – это музыка и колокольный перезвон чудеснейших песен. Иди с миром, сын мой. Да пребудет с тобой Бог.

Нетвердой походкой проситель прошел мимо отца Эрнандо – седовласый сутулый, так и не снявший плащ и сапоги человек с небритыми щеками, от которого исходил запах длительного путешествия. Эрнандо видел, как блестят слезы в глазах мужчины; он, спотыкаясь, вышел на улицу, не глядя ни на кого вокруг. Отец Эрнандо сглотнул. Когда он снова посмотрел вперед, то увидел доброжелательное ожидающее лицо Папы и равнодушные мины священников слева и справа от него. Пришел и его черед.

Он тщательно продумал, что будет говорить. Еще сидя келье, он молился, шептал и жестикулировал, взвешивая каждое слово. Он исходил из того, что времени на прошение будет немного, а ему нужно до конца рассказать то, что он хотел сообщить Папе, прежде чем советники прервут его или отвлекут внимание святого отца. Он наблюдал за Папой Климентом пару раз еще тогда, когда тот был кардиналом Ипполито Альдобрандини, и, видя его молчаливость, спокойные жесты и долгий пристальный взгляд, решил, что тот здравомыслящий спокойный человек. Он и думать не мог, что причина молчаливости лежала в том, что кардинал Альдобрандини даже не догадывался, о чем идет речь; его спокойствие исходило из того, что он ни разу не слышал, как окружающие горланят песенки, в которых высмеивают его фамилию; а его долгие пристальные взгляды означали только, что его преосвященство спрашивал себя, обращается к нему глядящий на него кардинал или просто пытается выковырять застрявшие в зубах остатки пищи: «Простите, ваше преосвященство, вы что-то сказали? – Нет-нет, ваше преосвященство, я просто жую».